Чтение онлайн

— Берите пример с меня, сударь, — говорил он, выпячивая пред покупателем тщедушный свой бюст в ловко сшитом камзоле темно-коричневого сукна с металлическими пуговицами. — Спросите у кого угодно: умеет ли одеваться Огюст Годар? Всякий вам ответит, что никогда никто не видел меня одетым не сообразно моим летам, состоянию и общественному положению. Вы молоды, сударь, а потому я посоветую вам взять для визитов палевый камзол и синий фрак, а для гулянья — красный камзол и серый кафтан. Фасон извольте выбрать поскромнее: торговцам не подобает перенимать моды у дворян, всякому свое, — болтал он без умолку, примеривая Углову одну за другой принадлежности костюма, который по его словам, должен был превратить его в истинного парижанина. — Надолго ли вы к нам в Париж? Понимаю! — воскликнул он, когда Углов рассказал ему то, что рассказывал всем. — Вам без сомнения нужны также новые шляпа и белье? Элегантное жабо? Чулки и башмаки с золотыми или по крайней мере позолоченными пряжками? Все это, за исключением шляпы, вы найдете у Ларве, в двух шагах отсюда. Скажите ему только, что вас прислал Годар… Да нет, лучше я сам проведу вас к нему. Постойте, постойте! — произнес он, когда Углов, готовясь покинуть лавку в новом платье, стал надевать плащ. — Неужели вы хотите выйти на улицу в дорожном плаще? Ни за что не позволю вам сделать это, ни за что! На вас все будут показывать пальцем! Мальчишки… Вы и представить себе не можете, что за отчаянный народ — парижские уличные мальчишки.

С этими словами он почти силой провел Углова в комнату с плащами, заставив его выбрать тот, который, по его мнению, больше всего подходил к сезону и к общественному положению его нового клиента.

— Куда бы вы ни показались в этом плаще, все отнесутся к вам с уважением, как к богатому молодому человеку из честного купеческого сословия. Вас не примут ни за вольнодумца, ни за прощелыгу, желающего показаться не тем, что он есть, ни за безбожника из тех, что проповедуют равенство между простолюдинами и дворянами, ни за дурака, одевающегося во что ни попало по недомыслию, по недостатку воспитания, а за вполне достойного молодого человека, с которым всякому лестно познакомиться. Ваш дорожный плащ я пришлю вам вместе с остальным вашим старым платьем.

Но расставаться с плащом Углов наотрез отказался; торговец не настаивал. Они прошли к продавцу шляп, и когда последний, продав ему новомодную шляпу, спросил, куда отправить ему старую, и Углов назвал гостиницу «Три философа», Годар, переглянувшись с продавцом шляп, заметил:

— Сейчас видно, что вы — русский! В этой трущобе даже немец не остановится, с тех пор как открылась на улице Сент-Оноре гостиница «Великий король».

— Скажите пожалуйста, далеко отсюда до набережной Сены? — спросил Углов, чтобы дать другой оборот разговору.

— А кого вам нужно на набережной? — с живостью спросил Годар.

Как ни раздражало Углова его любопытство, он ответил, что ему надо зайти в лавку господина Потанто.

— За книгами? Но зачем вам брать книги непременно у Потанто? Я могу вам указать книгопродавца, у которого вы найдете выбор много богаче, и книги гораздо дешевле, чем у Потанто.

— Мне рекомендовали Потанто…

— Кто? Вы, может быть, встретились в России с его братом, Мишелем? Так мы должны предупредить вас, что этот человек пользуется у нас дурной славой; говорят, ему ничего больше не оставалось, как сделаться шпионом…

Это было уже слишком, и Углов холодно прервал собеседника замечанием, что если они не желают сказать ему, где найти лавку Потанто, то он и без них найдет ее и, приказав отнести ему вещи в гостиницу «Три философа», вышел на улицу, не оборачиваясь.

Непрошенные опекуны так надоели ему, что решил обойтись на этот день без нового плаща и белья и явиться к брату Мишеля в измятом жабо.

Он очень скоро нашел то, что ему было надо, а именно целый рад лавок с книгами в окнах, с именами владельцев на вывесках, и между ними одну с именем Шарля Потанто.

Перед окнами стояла толпа зевак, любовавшихся обертками книг с крупными заглавиями.

Толпа, громко разговаривая, так тесно сплотилась перед дверью книжной лавки, что Углов не знал, как войти в нее. На его учтивые просьбы посторониться отвечали смехом и двусмысленными остротами, от которых у него кровь бросилась в лицо, но он сдерживал раздражение из опасения навлечь на себя неприятности, от которых могли произойти непредвиденные осложнения самого печального для него свойства. Вдруг, откуда ни возьмись, какой-то мальчуган, который, протискавшись через толпу, стал перед ним, засунув руки в ободранные штанишки, и, тыча грязным пальцем в него, звонко провизжал:

— Эй, ты, зимний плащ, куда лезешь?

— Откуда пожаловал? Замерзнуть, что ли, боишься, что так закутался?

— Из Камчатки! Из Камчатки пожаловал! Из страны белых медведей! Из зверинца вырвался! — кричали со всех сторон, обступая Владимира Борисовича так близко, что его начало разбирать нетерпение, и он злобно озирался по сторонам, спрашивая себя: кого прежде всех треснуть, чтобы расчистить себе дорогу в лавку.

К счастью, из глубины ее уже со всех ног бежал маленький, толстенький человечек в одном камзоле и вязаном колпаке.

— Что за шум? Что за скандал? Разойдитесь, господа, не вынуждайте меня посылать за вооруженной силой! — пищал он изо всей мочи. — Разойдитесь пожалуйста, господа!

— К вам, мосье Потанто, белый медведь за книгами пожаловал! — завизжал неистовее прежнего мальчишка и вдруг, меняя тон, восторженно воскликнул: — о-ля-ля! — устремляя сверкающий взгляд на незнакомца.

Тому наконец стало не в мочь терпеть насмешки и пинки уличных озорников. Он развернулся и несколькими взмахами кулака проделал в толпе брешь, через которую, как бомба, пробился в дверь лавки, чуть не свалив с ног хозяина, остановившегося на пороге.

— Вот так силища! Чистый медведь! — продолжал между тем восторгаться постреленок. — Что, огрел он тебя? Это научит тебя дразнить медведя, — обратился он к наиболее пострадавшему от гневной выходки Углова.

Нос у того был так расквашен, что кровь текла у него ручьем.

— Да это — разбойник какой-то! Он позволяет себе нападать на людей среди бела дня! Караул! Режут! Грабеж! — раздалось в толпе.

Но у Углова тотчас же нашлись заступники. И первым из них явился мальчуган, за минуту перед тем науськивавший на него уличных ротозеев.

— Не разбойник, а молодец! Силища-то какая! Как ловко со всеми расправился! Ступай домой, полечись! Жена налепит тебе на нос пластырь, и к вечеру все пройдет! — кричал он, закатываясь смехом и заражая своею веселостью все аудиторию, так что и человек с расквашенным носом смеялся со всеми, уверяя, что преследовать медведя не из-за чего и что он был вправе защищаться.

А тем временем Углов входил в лавку в сопровождении хозяина, который не без внутреннего трепета дрожащим голосом спрашивал у него:

— Чем могу служить?

Но не успел он услышать имя брата, как лицо его просияло, жиром заплывшие глаза радостно засверкали, и юн прошмыгнул в соседнюю комнату, приглашая посетителя следовать за ним.

Тут, среди тюков не распакованных книг, от которых пахло свежей типографской краской, он схватил обе руки Углова и, крепко сжимая их, произнес:

— Вы недавно видели его? Боже, какое счастье! И вы говорите, что он здоров? Едет в Польшу? Надеется к зиме вернуться в Париж? Просил вас к нам зайти, чтобы все это передать? Как я рад! — повторил он с наслаждением, как будто для того, чтобы еще более удояа стовериться в действительности слышанного.