Авантюристы
Шрифт:
Шум растворяемой двери и появление Углова не заставили его тотчас же прекратить работу и обернуться к посетителю. Озабоченно сдвинув брови и бормоча что-то сквозь зубы, без сомнения, чтобы не потерять нити мысли, он продолжал дописывать страницу, а затем, не торопясь, посыпал ее песком, отложил на кипу других, лежавших в сторонке, листиков, и тогда только, устремив на Углова равнодушный взгляд, спросил:
— Что вам надо?
— Мне надо переговорить с мсье Годино, — ответил Углов.
— Я — Годино, — пояснил его собеседник.
— В таком случае… Я должен передать вам письмо из России, — сказал Владимир Борисович, нерешительно вынимая из бокового кармана письмо и продолжая пытливо вглядываться в сидящего перед ним человека, как бы желая по его лицу узнать: не обманывает ли он, выдавая себя за личность к которой его прислали?
— Хорошо, давайте! — сказал Годино, после чего взял письмо, сломал печать и, вынув из конверта другое, запечатанное только облаткой, заявил, обращаясь к маленькой двери между шкафами и возвышая голос: — Пан Казимир, письмо из России!
— Хорошо, пришлите посланца сюда, — ответил кто-то из соседней комнаты сухим, деловитым тоном, представлявшим интересный контраст с душевным настроением Углова.
Старик подал ему пакет без надписи и, указывая на дверь за его спиной, отрывисто произнес: «Туда!» — а затем снова принялся за работу, прерванную докучливым посетителем, точно дело шло о самом обыденном и нестоящем внимания деле.
Углов прошел в соседнюю комнату. Тут, у одного из окон, украшенных темными драпировками из богатой ткани стояло массивное бюро с красными письменными принадлежностями; пол был обит богатым ковром, стены покрыты шелком, с потолка спускалась бронзовая люстра, а перед пылающим камином стояли два кресла.
Когда Владимир Борисович переступил порог этой комнаты, дверь за ним затворилась, и господин, лежавший в небрежной позе на широком турецком диване у задней стены, не трогаясь с места, ответив кивком на его почтительный поклон, пригласил его знаком приблизиться. Не глядя на гостя, он взял письмо и стал его читать, не обращая дальнейшего внимания на Углова, который, постояв неподвижно с минуту времени, отошел в сторону и, чтобы скрыть волнение, занялся рассматриванием окружавшей его обстановки. Но, помимо воли, его, взгляд все чаще и чаще отрывался от сцен из мифологии, изображенные искусной рукой на стенах, в потолке и останавливался на хозяине этого жилища.
Это был высокий и болезненного вида человек лет под сорок, с надменным выражением лица и холодным взглядом больших серых, глаз, под темными и густыми бровями. Не взирая на утреннее время, его одежда отличалась изяществом и богатством; на светло-зеленом атласном камзоле сверкали изумрудные пуговицы, на безымянном пальце левой руки блестел круглый бриллиант, а жабо и манжеты были из дорогих кружев. Лицо у него было характерное, длинный и тонкий нос утолщался книзу, и широкие, подвижные ноздри как-то странно вздрагивали.
Углов был поставлен в довольно-таки неловкое положение: оставаться, его не приглашали, да и выйти не просили, а потому он решился, не трогаясь с места, терпеливо ждать, что будет дальше. Пан Казимир читал письмо долго и внимательно, по временам озабоченно сдвигая брови и долго не переводя глаз с некоторых строк. Дойдя до конца последней страницы, он перевернул ее, чтобы начать письмо сызнова. Углов все ждал. Прочитав письмо во второй раз, пан Казимир медленно поднялся с места, подошел к камину, поправил щипцами огонь, бросил в него письмо и, не выпуская щипцов из рук, внимательно смотрел, как, пламя охватывает и скручивает голубоватый золотообрезный листок, быстро обращая его в пепел. Когда наконец на рдевших угольях ничего-не осталось, кроме маленькой горсточки белого пепла, он повернулся к Углову и полувопросительно вымолвил:
— Вы там передадите в точности то, что видели.
Углов молча наклонил голову в знак согласия.
Его нерешительность возрастала с минуты на минуту. Как обращаться ему с этим субъектом? Он окончательно сбивал его с толка. Владимир Борисович смутно сознавал, что настоящий вельможа не станет так обращаться с посланием такой особы, как супруга наследника российского престола, а между тем письмо было писано к нему, — в этом невозможно было сомневаться. Должно быть, лицо Углова выдавало волновавшие его душу сомнения и досаду, потому что и собеседник его прежде чем продолжать разговор, долго и внимательно смотрел на него, может быть, спрашивая себя, с кем он имеет дело?
— Вам также поручено и ответ привезти? — сказал он все так же отрывисто, но уже менее надменно.
— Да, и кроме того мне приказано передать вам на словах…
Углов в нерешительности остановился.
— Договаривайте, что вам еще приказали мне передать?
— Я, сударь, не знаю, вы ли — та личность, к которой меня послали. На конверте, переданном мне великой княгиней: стояло не ваше имя, — возразил Углов.
— Но разве Годино не при вас распечатал конверт и не приказал вам передать мне то, что в нем находилось? Говорите без опасений, сударь! Вы исполнили первую часть вашего поручения с похвальною ловкостью и усердием; вам остается только передать мне то, что великая княгиня изволила приказать вам передать мне на словах, — проговорил он без прежней напыщенности в голосе и не спуская с гостя пристального и пытливого взгляда своих неприятных, холодных серых глаз.
— Ее императорское высочество приказали сказать вам, что они изволят чувствовать себя «в добром здоровье и в хороших мыслях», — с усилием произнес Углов.
— Она это вам лично сказала?
— Лично.
Не думал он, что ему будет так неприятно исполнять возложенное на него поручение. Однако последние его слова как будто окончательно рассеяли сомнения его слушателя. Лицо его прояснилось, и он вежливо заметил, что Углову может быть, долго придется ожидать ответа. Он даже снизошел до того, что объяснил причину такой проволочки:
— Надо выждать удобную минуту, чтобы переговорить с герцогом де Шуазелем о желании великой княгини, а это уже потому невозможно сделать скоро, что сюда прибыл курьер с секретными депешами от императрицы Елизаветы. Прежде чем нам действовать, надо выждать результата аудиенции вашего посла у короля. Вам, значит, еще долго придется прожить здесь, мы за вами пришлем. Где вас найти?
— Я еще не решил, где поселюсь. Когда окончательно устроюсь, дам вам знать, — ответил Углов, становясь развязнее, по мере того, как его смущение сменялось досадой на себя за то, что он так глупо дал себя одурачить чванством этому поляку и не догадался с первого взгляда, что послание цесаревны обращено вовсе не к нему, а к другой личности, с которой ей без сомнения непосредственно переписываться неудобно. К этому же человеку так мало имеют доверия, что приказали ему в присутствии Углова уничтожить письмо.
Раскланиваясь, чтобы уходить, Владимир Борисович повторил, что преминет уведомить его о том, где устроится, и при этом напомнил, что путешествуя под именем купца Вальдемара, должен вести жизнь, сообразную своему новому положению. На это собеседник заметил, что понимает все как нельзя лучше, и, проводив его самым учтивым образом до прихожей, так крепко пожал руку, повторяя, что очень счастлив с ним познакомиться, что и угрюмый мосье Годино счел своим долгом приподняться со стула и отвесить гостю почтительный поклон.