Чтение онлайн

При этой мысли волнение императрицы усилилось и она так застонала, что Василий Иванович ринулся было за Чарушиной. Но кризис разрешился рыданиями, и он подумал, что, чего доброго, еще пуще расстроишь государыню, дав ей заметить, что ее отчаяние испугало близких ей людей. К тому же припадок должен был сам собою прекратиться; по слезам и рыданиям, вырывавшимся из ее груди, вместе со вздохами и молитвенными восклицаниями, он понимал, что государыня скоро успокоится.

Сегодня припадок сильнее и продолжительнее обыкновенного, вследствие нависшей грозы, и разразился он вместе с грозой. С грозой он и кончился. Раскаты грома удалялись, молния сверкала сквозь занавешенные окна все реже и реже, не слышно было больше порывов ветра с Невы, — все скоро кончится. Надо ждать.

— Успокой Господи ее мятущуюся в тоске душу! — прошептал старый камердинер, крестясь и прислоняясь к подушке, не для того, чтобы заснуть, — нет, никогда не спал он, когда его царица мучилась, — а чтобы в более удобном положении ждать, когда он будет нужен.

Эта минута наступила не скоро: еще с час ходила государыня взад и вперед по комнате, тихо плача и разговаривая сама с собою. По временам она подходила к окну и, раздвинув драпировку, подолгу смотрела на небо, на котором то тут, то там начинали проглядывать звездочки. От окна переходила она к киоту и, опустившись на колена, клала поклон за поклоном, шепча молитвы. И постепенно она становилась спокойнее, дышала легче: отчаяние переходило в тихую грусть и задумчивость, и не спускавший с нее заботливого взгляда старик догадывался, что она уже не терзается настоящим, а все глубже и глубже уходит в прошлое.

— Ну, слава тебе, Господи, слава тебе, Господи! — машинально шептали его поблекшие губы, замечая улыбку, все чаще и чаще озарявшую лицо его любимицы. — Слава тебе, Господи, успокоил ее Царь небесный!

А государыня уже овладела собой настолько, что могла сдерживать мысли, все еще в беспорядке кружившиеся в ее голове, и молча предавалась размышлениям и воспоминаниям. Подходя к шкафу, за которым притаился старик, она старалась ступать тише, чтобы не разбудить его! Вспомнила, значит, и про него! Услышал Господь его грешную молитву, утишил ее тоску. Слава тебе, Господи!

Еще прошло с полчаса, и вдруг, остановившись перед затворенной дверью в соседнюю комнату, Елизавета заметила свет, проникавший сквозь щель; она порывистым движением растворила дверь и увидела круглый стол, убранный для ужина.

Стол был уставлен холодными кушаньями, посреди которых красовались вазы с фруктами и цветами и горели восковые свечи в высоких позолоченных канделябрах.

Государыня простояла несколько секунд неподвижно на пороге освещенной комнаты, а затем, не трогаясь с места, обернулась к углу, из которого с пристальным вниманием смотрел на нее старик, и закричала ему:

— Это ты, умник, распорядился оставить для меня ужин? Поставил-таки на своем, упрямец! Разве я не приказывала все убрать, когда Иван Иванович прислал сказать, что так занят делами, что не может придти к нам ужинать! Что же это значит наконец! Я уж у себя во дворце не вольна делать, что хочу? Меня уж и слушаться не стоит? Сейчас все это убрать и свечи загасить! — продолжала она все еще запальчиво.

Но Василий Иванович слишком хорошо знал свою госпожу, чтобы не видеть, что гнев ее притворный и что ей трудно удержаться от смеха. Молча поднялся он со своего ложа и босиком прошел в дверь, на пороге которой она продолжала стоять, подошел к столу и начал медленно задувать, одну за другой, свечи.

— А когда все это уберут? — спросила государыня. — Вот теперь, по твоей милости, придется среди ночи людей будить!

— Завтра уберут! Зачем, матушка, беспокоить? Завтра, чуть свет, все и уберут, пока твоя милость еще почивать будет. А ты меня, старого, уж извини, что я по глупости да по излишнему усердию приказал на всякий случай оставить тебе покушать, в чаянии, что, проснувшись ночью твоя милость изволит проголодаться, — ответил старик, с сожалением посматривая на кушанья под хрустальными колпаками и медля гасить последние две свечи в канделябре. — Из любимой твоей стерляди мусью повар заливное на славу состряпал; жаль было отдавать людишкам такое важное кушанье, не рушенное твоей милостью…

— Из какой стерляди? — полюбопытствовала государыня входя в комнату.

— Из садков нашего графа Алексея Григорьевича [18] . Он с нарочным из-под Москвы прислал твоей милости.

— Что же ты мне раньше не доложил, что стерлядь привезли? — спросила царица, подходя еще ближе.

— Приступа до тебя, матушка, весь день не было. Ну да хоть теперь-то покушай, уважь глупого старика-с…

Вслед затем он поспешно придвинул стул, на который царица села, а потом, ловко сняв со стола длинное блюдо с янтарной стерлядью, поднес его государыне, которая стала с аппетитом кушать рыбу.

Запив стерлядь глотком своего любимого токайского, она покушала холодной индейки, опять отхлебнула вина и перешла к десерту. С сияющим лицом и любовно поглядывая на нее влажными от умиления глазами, подавал ей старик вазу со спелыми персиками и сливами, нежный аромат которых, сливаясь с запахом роз и душистых специй, которыми были приправлены кушанья, располагал к покою и неге.

— А розы-то завяли, — заметила со вздохом государыня, поднимаясь из-за стола и пригибаясь к вазе, чтобы понюхать цветы.

— И все же дух от них приятный и усладительный, — сказал Василий Иванович и, заметив улыбку, тронувшую губы его госпожи, прибавил, не подозревая, может быть, тонкой лести, таившейся под его словами, — цветы, как постоят, всегда духовитее делаются, чем тогда, когда с куста срезаны.

Совершенно в другом расположении духа вернулась государыня в свою спальню.

— Не позвать ли Андреевну, матушка? — предложил старик, когда государыня села на кровать и протянула ему свои ножки, чтобы он снял с них туфли.

— Нет, зачем ее беспокоить?.. Она ведь уже стара, Иваныч, — прибавила императрица, вытягиваясь под одеялом, — старее меня…

— Что это ты, матушка, какую несуразность изволишь говорить! Да она не то, что тебя, а и меня на много лет старше! Вспомни-ка, какой она уже была большенькой, когда ее к твоей милости приставили? Ты еще в куклы играла, а она, слава тебе, Господи, уже совсем взрослой девкой считалась, — женихи за нее сватались.

— Правда, она ведь еще в Ильинском, до приезда маркиза в Россию, к нам поступила.

— Много задолго! — подхватил Василий Иванович. — И о Лестоке у нас еще тогда не было слышно.

Государыня задумалась, но в ее глазах, устремленных на киот с образами, мягко сиявшими в свете лампады, не было ни тоски, ни отчаяния — в них отражалась улыбка, не сходившая с ее губ.

И вдруг, вскидывая на своего старого слугу смеющийся взгляд, она спросила, помнить ли он то время, когда она каждую ночь выходила тайком высматривать, не едет ли лодочка с трепетно ожидаемым гостем?