Августовские пушки
Шрифт:
«Пришло время, — говорилось в нем с чувством важности исторического момента, — воспользоваться благоприятной возможностью, появившейся в результате маневра германской 1-й армии, и нанести по ней сосредоточенный удар всеми союзными силами левого крыла». 6-я, 5-я и английская армии получили боевую задачу в точном соответствии с предложениями Франше д’Эспере. Согласно отдельным приказам, поддержку генеральному наступлению должны были оказать также 3-я и 4-я армии.
Однако на этом события дня не закончились. Едва Жоффр подписал приказ, как от Югэ стало известно об отказе Джона Френча утвердить план совместных действий. Ему требовалось время, чтобы «еще раз изучить обстановку». Жоффр был поражен. Принято важнейшее решение, изданы и разосланы приказы, через 36 часов начнется сражение ради спасения Франции… А союзник, участие которого планировалось, как когда-то выразился Фош, ради одного-единственного убитого английского солдата, но который по какой-то прихоти судьбы занимает теперь жизненно важный участок фронта, вновь отказывается воевать. С учетом времени на рассылку и дешифровку приказы прибудут в армейские штабы только на следующее утро. Для убеждения англичан Жоффр сумел придумать только одно средство: он отправил в штаб союзников отдельную копию Общего приказа № 6, снарядив для этой миссии специального курьера. Когда офицер прибыл в Мелён в 3 часа утра, то три корпуса английского экспедиционного корпуса в соответствии с отданным днем распоряжением Мюррея уже начали ночное отступление.
На рассвете 5 сентября войска противника также находились на марше. Клук безостановочно гнал армию вперед, торопясь закончить окружение французов. Армия Клука уже двигалась по дорогам, когда в 7 часов утра по радио был принят приказ Мольтке об изменении направления движения и принятии мер для ликвидации угрозы с фланга. Четыре корпуса, растянувшись более чем на 30 миль, шли в направлении реки Гран-Морен. Клук не остановил их. Не обратил он внимания — возможно, не поверив этому, — и на предупреждение о концентрации французских войск на своем фланге. Полагая, что «германские армии победоносно наступают по всему фронту», Клук, как истинный немец, верил в собственные военные сводки и даже не думал, что французы сумеют собрать достаточно сил, чтобы угрожать флангу его армии. Отступление противника не было совершенно беспорядочным — Клук в последнее время тоже стал замечать это, поэтому и требовал не ослаблять натиска и не давать врагу передышки, иначе противник «вновь обретет свободу маневрирования, а также и наступательный дух». Вопреки директиве Мольтке, Клук продолжал наступление и приказал передислоцировать штаб армии вперед на 25 миль в Ребэ, между реками Гран-Морен и Пти-Морен. К вечеру части германской 1-й армии находились на расстоянии 10–15 миль от английских войск и армии Франше д’Эспере; аванпосты отделяло от них менее пяти миль. Это был последний день немецкого наступления.
Вечером в штаб Клука прибыл полномочный представитель верховного командования. Памятуя о скверной радиосвязи и бурном темпераменте Клука, Мольтке отправил к нему своего начальника разведки полковника Хентша. Тот, проделав из Люксембурга путь длиной в 175 миль, лично разъяснил Клуку суть приказа Мольтке и потребовал его выполнения. К своему «изумлению», Клук и его штаб узнали, что армии Рупрехта ведут тяжелые позиционные бои, безуспешно пытаясь прорвать оборону французов, а армия кронпринца увязла под Верденом. Полковник Хентш представил офицерам штаба 1-й армии доказательства передислокации французских войск, основываясь на которых главный штаб пришел к выводу об «очень сильной группировке противника», перемещающейся в западном направлении и создающей серьезную угрозу флангу немцев. Только грозная необходимость заставила главный штаб отдать приказ на отход. 1-й армии приказывалось повернуть обратно и выйти в район севернее Марны. Малоутешительными были и слова Хентша о том, что «этот маневр может быть проведен не спеша; торопиться нет необходимости».
Еще большее беспокойство вызвало донесение IV резервного корпуса, прикрывавшего правый фланг армии севернее Марны. Германские части столкнулись и завязали бои с войсками противника, и силы противника, поддерживаемого тяжелой артиллерией, составляют не менее двух с половиной дивизий. Конечно же, это были передовые части армии Монури, выходившей к Урку. Хотя атака французов была «успешно отражена», командир IV резервного корпуса все же приказал отступить под покровом темноты.
Клук подчинился приказу Мольтке. Теперь армия, вырвавшаяся за два дня после форсирования Марны слишком далеко вперед, должна была отойти назад. Клук отдал распоряжение приступить к отводу первых двух корпусов со следующего утра, то есть с 6 сентября. Совершив победный марш от Льежа почти до Парижа, генерал тяжело переживал эти минуты. Если бы он шел в эшелоне за армией Бюлова, как ему приказали, если бы даже сегодня в 7 утра он остановил армию, то смог бы встретить нависшую над его флангом угрозу силами всей армии. По свидетельству начальника штаба генерала Кюля, «ни верховное командование, ни штаб 1-й армии не имели ни малейшего представления о том, что вся французская армия готова была перейти в наступление… Не было никаких признаков — ни показаний пленных, ни предупреждений комментаторов в газетах». Если Клук не предполагал, что ждало его в будущем, то, во всяком случае, он не мог не понимать: прекращение преследования противника и отвод войск сейчас, когда до выполнения графика главного штаба осталось всего четыре дня, отнюдь не являются прелюдией к окончательной победе.
Для союзников 5 сентября был, казалось, еще более мрачным днем. Их представители, собравшиеся в Лондоне в то время, когда с фронта сообщали лишь о поражениях, подписали утром договор, который обязывал страны Антанты «не заключать сепаратного мира в ходе настоящей войны».
В Париже Монури спросил Галлиени: «Если операция провалится, куда мы отведем…» Глаза Галлиени затуманились. Он ответил: «Никуда». Готовясь к возможной катастрофе, он отдал секретный приказ командирам парижского укрепленного района сообщить обо всех объектах, которые следует уничтожить, чтобы ими не воспользовались немцы. Даже такие мосты в сердце Парижа, как Новый мост и мост Александра III, подлежали уничтожению. Если враг прорвется через линию обороны, то ему должна достаться «пустота», так Галлиени сказал генералу Хиршауэру.
Главный штаб получил от Кастельно донесение, из которого следовало, что катастрофа грозит разразиться раньше, чем начнется генеральное наступление. Если противник еще больше усилит натиск, то командующий, возможно, будет вынужден эвакуировать Нанси. Жоффр приказал ему держаться еще сутки и только потом принимать решение, однако на случай неудачи он одобрил представленный Кастельно план отхода на вторую линию обороны.
Взяв у 3-й армии один корпус и сняв два корпуса с фронта под Мозелем, Жоффр пошел на большой риск, стремясь на этот раз достичь над противником численного перевеса, которого у французов не было в ходе наступления в начале войны. Подкрепления еще не заняли боевые позиции. Жоффр, информируя правительство о принятом решении дать сражение, постарался предусмотрительно создать для себя алиби на случай провала наступления. В телеграмме, отправленной им президенту и премьер-министру, говорилось: «Галлиени преждевременно атаковал противника, поэтому я приказал приостановить отвод войск и, в свою очередь, возобновить наступление». Впоследствии, когда Жоффр систематически пытался умалить роль Галлиени в операции на Марне и даже уничтожить ряд материалов, относящихся к этому периоду, эту телеграмму откуда-то выкопал Бриан и показал Галлиени. «Это «преждевременно» дороже золота», — сказал он.
Утром 5 сентября Жоффр, ничего не знавший о намерениях англичан, переживал «буквально агонию». Он отправил Мильерану телеграмму с просьбой использовать влияние правительства, чтобы добиться согласия англичан. Предстоящее сражение «может оказать решающее влияние на ход войны, в случае неудачи оно будет иметь серьезнейшие последствия для страны… Я полагаю, что вы без всякой подоплеки привлечете внимание фельдмаршала к огромному значению намеченного наступления. Если бы я мог приказывать английской армии, так же как и французской, то незамедлительно отдал бы приказ о переходе в наступление».
В 3 часа утра Генри Уилсон получил от Югэ копию Общего приказа № 6. Однако Югэ не разрешил капитану де Гальберу, доставившему приказ, встретиться с кем-либо из английских командующих. Примечательно то зловещее постоянство, с каким всегда в центре разногласий того периода почему-то появлялась фигура Югэ. Решив, что обстановка требует присутствия представителя в более высоком воинском звании, капитан де Гальбер отправился обратно во французский штаб. В 7 часов утра Уилсон передал приказ французского командования Джону Френчу и затем, в течение нескольких часов, убеждал его поддержать операцию союзника. Тем временем в 9:30 утра капитан де Гальбер прибыл в свой штаб, так и не привезя определенного ответа. По его словам, англичане «уклончиво» отнеслись к предложению об участии в наступлении, а мэр Мелёна рассказал де Гальберу, что багаж Джона Френча уже отправлен назад в Фонтенбло.
Жоффр решил добиться участия английской армии в предстоящем сражении «любой ценой», пусть даже ценой поездки на автомобиле в Мелён, за 115 миль от своего штаба. Предупредив англичан о своем приезде, Жоффр отправился в путь в сопровождении адъютанта и двух штабных офицеров. Несмотря на заторы на дорогах и неизбежную остановку на священный для Жоффра обед, шофер-гонщик доставил французов в замок, где разместился Джон Френч, в 2 часа дня.
В ожидании французского главнокомандующего фельдмаршал стоял возле стола, рядом с ним, помимо нескольких офицеров штаба, находились Мюррей, Уилсон и Югэ. Последний «выглядел как обычно, то есть так, словно только что похоронил своего последнего друга». Жоффр шагнул вперед и впервые заговорил первым. Вместо обычных для него кратких и лаконичных предложений, окружающие услышали страстную и сильную речь, сопровождаемую стремительными жестами; казалось, «что он хотел вырвать сердце из груди и бросить его на стол». Наступил «величайший момент», говорил он, приказы отданы, и, что бы ни случилось, французская армия до последнего солдата пойдет в бой ради спасения Франции. От исхода наступления зависели «существование французской нации, свобода Франции и будущее Европы». «Я не могу поверить, что английская армия откажется выполнить свой долг в этот критический час… история сурово покарала бы вас».
Кулак Жоффра с силой опустился на стол:
— Господин маршал, честь Англии поставлена на карту!
После этих слов Джон Френч, «жадно слушавший каждое слово», вдруг покраснел. В комнате воцарилась тишина. На глазах английского главнокомандующего медленно навернулись слезы и покатились по щекам. Он попытался было что-то сказать по-французски, но не сумел.
— Проклятье! Не могу объясниться! Скажите ему, что мы сделаем все, что в наших силах.
Жоффр вопросительно взглянул на Уилсона. Тот перевел:
— Фельдмаршал говорит «да».
Едва ли в переводе была необходимость — слезы и срывающийся голос фельдмаршала говорили сами за себя. Мюррей поспешил тут же сообщить, что английские войска отошли на 10 миль от исходных рубежей, указанных в Общем приказе о наступлении, поэтому сражение они смогут начать только в 9:00, а не в 6:00, как того требует Жоффр. Это был голос осторожности, который и впоследствии часто давал о себе знать. Жоффр пожал плечами.
— Ничего не поделаешь. У меня есть слово фельдмаршала, и этого достаточно.