Чтение онлайн

Слова этой женщины были так ласковы и нежны, что глубоко тронули сердце Цецилии.

По окончании служения толпа рассеялась. Цецилия последовала за старушкой, которая держала ее за руку и слегка пожимала ее ладонь. Цецилия мало что понимала из происходящего вокруг, чему она сделалась невольной свидетельницей. Консул, знаменитая матрона, двое молодых людей – будущих кесарей. Зачем они явились сюда, к бедным и сирым? Однако их презрение к земному величию, готовность отдать жизнь за христианскую веру наполнили душу Цецилии восторгом и удивлением, которых она не в состоянии была скрыть.

– Займи место рядом со мной, дорогая, – сказала старуха, прерывая размышления Цецилии.

Девушка даже не заметила, как они добрались до другой части грота, где новое зрелище предстало ее глазам.

Во всю длину подземелья по обеим сторонам были расставлены длинные столы с простыми кушаньями: хлебом, яйцами, сыром, мясом и фруктами. Мужчины направились к одному столу, женщины сели за другой. Во главе стола мужчин на кресле с высокой спинкой восседал священник. Во главе стола женщин, тоже на некотором возвышении, поместилась старуха-еврейка, сопровождавшая Цецилию.

Пастырь поднялся, благословил пищу, и началась общая трапеза. Все обращались друг к другу вполголоса, с полной почтительностью.

– Это наши агапы, или вечери любви, – пояснила старуха Цецилии. – Мы устраиваем их после совершения святого таинства, чтобы закрепить узы, нас соединяющие, и напомнить, что все между нами должно быть общим.

Девушка быстро заметила, что престарелая женщина, обращавшаяся к ней с нежностью матери, была весьма уважаема присутствующими. Священник оказывал ей особенное внимание, когда она заговаривала с ним. Цецилия также с удивлением обнаружила, что Флавий Клемент и оба его сына прислуживают за столом мужчин, а его жена Домицилла и другая матрона, чья внешность указывала на высокое происхождение, исполняли ту же обязанность за столом женщин. Цецилия вспомнила сатурналии, где хозяева разыгрывали для своих рабов роль прислуги, и матроналии, когда римские патрицианки в продолжение двух-трех дней поступались своей гордостью, но она ни разу не слышала, чтобы консулы, их жены и престолонаследники подвергались подобным испытаниям.

Старуха-еврейка как будто прочла мысли Цецилии и объяснила ей:

– Милое мое дитя, у нас великие мира сего могут и должны подчиняться малым. Господь наш принижает могущественных людей и ободряет слабых. Вот я – самая немощная и бедная, а мне воздают некоторые почести, уважают во мне дочь апостола, которого Христос сделал краеугольным камнем Своей Церкви. Меня зовут Петрониллой; я – дочь апостола Петра, который, будучи смиренным рыболовом, стал учеником Иисуса. Чуть позже, дорогая, ты лучше поймешь эти вещи. Запомни мое имя и всякий раз, когда у тебя появится желание поделиться своими мыслями, приходи ко мне. А теперь, – прибавила она, – я поручу тебя вон той матроне, которая проводит тебя домой к отцу, ибо уже ночь и нам пора расходиться.

Каково же было удивление Цецилии, когда по знаку Петрониллы ее отдали на попечение Флавии Домициллы, родственницы самого императора!

Она вышла из грота с Флавием Клементом, двумя молодыми кесарями и еще одной матроной. В ста шагах от подземелья их ожидали носилки. Скороходы осветили факелами священную рощу богини Либитины; рабы столпились вокруг своих господ, ожидая приказаний. Какое могущество, какой блеск роскоши! И всего лишь минуту назад – бедность, унижение, равенство с нищими братьями и сестрами. Более чем когда-либо робкая девушка ощутила себя во власти чарующего сновидения.

– Садись со мной в носилки, – велела ей матрона, имени которой она не знала. – Поскольку Цецилия замешкалась, не будучи уверена, к ней ли относятся эти слова, матрона прибавила: – Разве, дитя мое, ты настолько горда, чтобы отказать Флавии Домицилле?

– Вы тоже родственница императора? – смущенно спросила девушка.

– Да, – ответила матрона с ласковой улыбкой, – садись рядом, мы познакомимся.

Цецилия повиновалась, и вскоре шествие остановилось у дверей дома ее отца. Когда старик увидел ее в сопровождении таких знатных особ и когда Флавий Клемент произнес несколько слов, чтобы успокоить его, пожилой мытарь низко поклонился, и единственной его мыслью было возблагодарить всех богов, имена которых пришли ему на память, за эту счастливую встречу. Ему казалось, что отныне будущее его и дочери обеспечено до конца их дней.

Цецилия не сомкнула глаз всю ночь. Все, что ей довелось увидеть и услышать, бродило в ее голове и не позволяло ей заснуть.

Цецилия проводила время с Петрониллой, святой женщиной, которую она вскоре полюбила и от которой получала назидания, расточаемые с неисчерпаемой заботливостью. Она виделась также с Евтихией, которая называла ее дочерью, а Олинф обращался к Цецилии со словом «сестра». Девушка подолгу беседовала с ними, они же наставляли ее в учении Христа и укрепляли в вере. Благодаря таким наставникам и под влиянием их уроков и личных примеров девушка должна была вскоре навсегда отказаться от лживых языческих верований: она их и раньше презирала, а теперь с ужасом отвергала. Через несколько месяцев она уже вполне подготовилась и с нетерпением ожидала крещения в упоении неведомых для нее прежде радостей.

– Какое счастье! – восклицала она. – Я наконец-то познаю истину, которую призывала всем сердцем и так долго не могла обрести.

Она сделалась любимицей всех гонимых бедняков; все ее знали и старались окружить горячей заботой. Казалось, эти люди хотели вознаградить дочь за нужду и печали, причиной которых являлся ее отец, ибо Цецилий продолжал обирать евреев до нитки, не слушая никаких доводов разума, не зная ни малейшей жалости и повсюду сея слезы и страдания. Он пока не знал, что эти нищеброды, как он их называл, завладели его дочерью, а если бы догадался, то гнев его не знал бы границ. Напрасно дочь умоляла его пощадить тех, чье горе становилось ее горем, – с непоколебимой настойчивостью он исполнял свои обязанности мытаря, заявляя, что императорская казна не должна терпеть ущерба.

Скромная и послушная Цецилия вскоре близко познакомилась с Флавиями, которые принимали ее у себя в доме. Флавия Домицилла обратила на нее внимание еще в первую ночь, когда Цецилию провожали к отцу, и упросила Петрониллу вверить такое милое дитя ее попечению. Петронилла согласилась на это тем более охотно, что под наставничеством Флавии Домициллы Цецилия могла добиться самого совершенного познания христианской жизни и ежедневно лицезреть перед собой образец высочайшей добродетели.

Гургеса, который уже несколько месяцев докучал девушке своими ухаживаниями, беспокоили ее частые отлучки, и он не догадывался, чем она занималась, когда покидала отца. Теперь понятно, почему она не торопилась обещать отцу, что выйдет замуж, а наглый мытарь продолжал внушать могильщику, будто все идет по плану и брак состоится.

Впрочем, Цецилию это нисколько не заботило. Другие мысли и чувства волновали девушку: ей казалось, что она недостойна святости своей новой религии, что ее христианская жизнь запятнана, поскольку она не слишком сильно верит в то учение, постулаты которого ежедневно слышит от пастыря и других христиан. Что греха таить: бедное дитя упрекало себя в слишком уж земной любви к Олинфу, с которым она запрещала себе видеться, кроме как на религиозных собраниях, в надежде, что такое «бегство» уменьшит ее сердечные волнения и возвратит ей спокойствие и душевное равновесие. Но, несмотря на разлуку с Олинфом, а может, именно по этой причине живое чувство, которое Цецилия старалась подавить, непрерывно разрасталось и вскоре овладело ее волей, не оставляя ни на минуту.

Она решила открыться обеим своим благодетельницам: Петронилле, заменившей ей мать, и Флавии Домицилле, которая считала Цецилию своей сестрой. Однажды Цецилия опустилась перед этими святыми женщинами на колени и, обливаясь слезами, чистосердечно открыла им смятение своей души, вопрошая, достойна ли она еще быть христианкой. Петронилла и Флавия Домицилла – две девственницы, хотя и столь различные: одна убеленная сединами, а другая – в блеске молодости, – с улыбкой переглянулись.

Конец ознакомительного фрагмента.