Чтение онлайн

– И что, отец согласился? – спросил Евтрапел.

– Ага, он ответил: «Отлично, дорогой Гургес! Только давай поспешим, а то Цецилия может скоро вернуться». Мы вошли в ее кубикулу, – продолжал Гургес, – и сердце у меня запрыгало в груди от волнения, потому что я еще ни разу не проникал в это святилище девственницы – вход туда был мне воспрещен.

Могильщик хотел еще что-то добавить о своих ощущениях, но Евтрапел перебил его:

– Гургес, давай ближе к делу, а то ты никогда не доберешься до конца. Что произошло потом?

– Не успел я достать статуэтку и водрузить ее на ночной столик, как послышался голос Цецилии. Угораздило же ее вернуться именно в эту минуту! Она разулась в прихожей и направилась прямо в кубикулу. Мы с ее отцом едва успели ретироваться, чтобы она нас не увидела. Ну а дальше совсем плохо. Я не знаю, как это рассказать…

– Возьми себя в руки и говори всю правду, – посоветовал брадобрей, – тебе сразу станет легче. Не пасуй перед катастрофой – ты же мужчина.

– В общем, дело было так, – облизнул пересохшие губы могильщик. – Войдя, Цецилия сразу заметила божка – покровителя брачной жизни. Мы услышали, как она пробормотала: «Что это такое? Идол в моей комнате?» В ту же секунду выброшенный ею в окно божок ударился о мощенную камнем дорожку и разбился на мелкие кусочки. «Дочь моя! Что ты творишь? – воскликнул Цецилий, вбегая в кубикулу. – Несчастное дитя! Зачем ты святотатствуешь?!» – «Отец? Ты здесь? – удивилась она. – И Гургес тоже? – опешила она, заметив меня. – Впрочем, я обо всем догадалась. Вынуждена, однако, вас огорчить, да и момент подходящий: мне давно пора открыться. Отец, я – христианка, и мой священный долг – поступить так, как я поступила. А ты, Гургес, – прибавила она, обращаясь ко мне, – отступись от своего намерения жениться на мне, ибо я не могу быть твоей супругой».

– Да, друг мой, тебе не повезло, – покачал головой Евтрапел.

– Я был раздавлен, уничтожен, – продолжал могильщик. – Проживи я еще лет сто – и тогда этот позор не изгладится из моей памяти. Цецилия, наоборот, держалась так спокойно, уверенно и величественно, была настолько непреклонна в своем решении, что я не сумел найти ни единого слова, чтобы убедить ее стать моей женой.

– Цецилий не пришел тебе на помощь?

– Его гнев не поддается описанию. Он обругал свою дочь, и мне пришлось его удерживать, так как он хотел наброситься на нее с кулаками. Но он поклялся, что или Цецилия откажется от мерзкого суеверия, или он обратится к помощи законников, чтобы они приняли по отношению к ней суровые меры. Несчастный предвидел нищету и бесчестье. Как отцу христианки, ему, без сомнения, откажут от места, а служба мытарем – это единственное, на что он сводит концы с концами. «Ах, Цецилия, – воскликнул он, когда прошел первый порыв ярости, – евреи у Капенских ворот похитили тебя у меня! Мне надо было следить за тобой и не давать тебе видеться с Петрониллой».

– Что было потом? – устало спросил Евтрапел.

– Ничего особенного, кроме того, что я наконец-то понял всю правду об участниках этого заговора, которые похитили дочь у отца и невесту – у меня. Я как будто прозрел, Евтрапел. Цецилия стала еврейкой, христианкой. Эта старуха Петронилла затуманила девчонке мозги – она и патрицианка Флавия Домицилла, родственница императора. Все они входят в преступную секту – да падет на них гнев Юпитера и всех богов! Разумеется, я им не нужен. Подумаешь, могильщик – презренное, посрамленное существо, к тому же заплатившее за свой позор десять тысяч сестерциев! Марс-Мститель, молю тебя: покарай моих обидчиков! – воскликнул Гургес, простирая руки к небу. – Что мне делать, Евтрапел? – чуть не плача добавил он, вновь погрузившись в мрачное уныние.

Парикмахер с полминуты молчал, о чем-то раздумывая, после чего спокойно произнес:

– Вот что, Гургес, твое дело весьма важное, и, будь уверен, я тебе помогу. Но с ходу это не уладить – понадобится несколько дней. Я знаю кое-какое средство, однако употребить его нужно благоразумно, ибо, по твоим словам, тут замешана Флавия Домицилла. Давай пока на этом остановимся, уже ночь на дворе. Возвращайся домой и предоставь мне позаботиться о твоем отмщении.

Брадобрей говорил так участливо и вместе с тем убедительно, что Гургес воспрянул духом, надеясь на его покровительство. Когда могильщик ушел, Евтрапел тщательно запер входную дверь и велел Регулу выбираться из кладовой.

– Ты, конечно, все слышал? – спросил он.

– Клянусь Геркулесом, мне давно так не везло! Добыча сама идет к нам в руки. Я напал на след христиан, которые житья не дают божественному императору Домициану. Эта девица – просто клад для нас, путеводная нить, с помощью которой мы выйдем на всех остальных.

– Ты что, уже составил план?

– А ты считаешь, я просто так сидел в чулане, Евтрапел? Пока я вас слушал, в моей голове пронеслись тысячи мыслей. Но прежде всего надо уплатить могильщику десять тысяч сестерциев и получить от него обязательства Цецилия. Так я смогу держать старика в своих руках. Завтра у тебя будет нужная сумма. Незамедлительно устрой передачу денег. Впрочем, я подумаю, не лучше ли для пользы дела привлечь третье лицо. Я дам тебе знать о своем решении. На сегодня всё.

Поспешно попрощавшись с хозяином, Марк Регул вышел за дверь и вскоре растворился в глубоком мраке римских улиц.

Цецилий был престарелым вольноотпущенником, купившим себе свободу за деньги, накопленные благодаря сбережениям порции хлеба, ежедневно выдаваемой рабам их надсмотрщиками. Каким-то чудом ему удалось стать либертом, что уравняло его в правах с бывшими господами. После сорока лет невольничества Цецилий жил в Риме как свободный гражданин, мог поселиться, где хочет, и поступить на службу. Однако долгое время он страдал от нищеты и подвергался грубому обращению – таков удел слабых людей в языческом обществе, не знавшем, что такое сострадание к ближнему, составлявшее главную добродетель христиан.

Правда, богатые иногда предлагали бедным помощь в виде одноразовой подачки – хлеба, круп или других несвежих продуктов, – но это была не христианская милостыня, поскольку она давалась не из любви к ближнему своему, а с целью унизить нищего и поставить его в зависимость от благодетеля. Такая помощь была тем более унизительна, что выдавал ее просителю не господин, а его номенклаторы. Именно они вызывали из собравшейся перед домом патрона толпы тех бедняков, которых богач желал оделить подачкой, – прочим ничего не полагалось.

В качестве вольноотпущенника Цецилий подвизался при своем прежнем хозяине и пользовался его подачками. Роль льстивого нахлебника доставляла ему кое-какие средства на жизнь, но весьма скудные. При таких условиях душа, в которой рабство затмило образ Божий, удаляется от назначенного ей Богом идеала и утрачивает способность к обретению человеческого достоинства. Цецилий, таким образом, хотя по закону и сделался свободным гражданином, в душе по-прежнему оставался рабом. Чтобы потешить свое самолюбие, он жертвовал всем, чем следовало бы дорожить, и если он желал вкусить радости жизни, о которых страстно мечтал, то не останавливался ни перед чем, даже перед подлостью, а случись чего – и перед преступлением. Стоит ли удивляться, что он водил за нос простака Гургеса, занимая у него деньги под согласие своей дочери на брак с могильщиком, хотя знал, что Цецилия не испытывает к этому человеку никаких чувств и не пойдет за него замуж? В этом поступке отразился весь характер Цецилия, и читатель наверняка уже составил о нем верное представление.

Как бы то ни было, некое необычайное обстоятельство дало Цецилию шанс значительно улучшить свою жизнь. Он спас консула Афрания Декстера, закрыв его собой, когда того пытался ударить ножом один либерт, потерявший рассудок от голода и нищеты. В знак признательности консул женил своего спасителя и дал ему доходную должность писца (скрибы) в Эрарии Сатурна.

Через год после женитьбы у супругов родилась дочь Цецилия, чье детство прошло почти в одиночестве. Ее мать умерла от заражения крови, не дожив до первых шагов своей малютки, а отец по природному нраву не обладал такими качествами, как терпимость и заботливость, которые необходимы для воспитания ребенка, тем более девочки. Однако боги, как наивно считали окружающие, покровительствовали Цецилии: она выросла не только красавицей, что ценилось весьма высоко, но и умницей, способной все схватывать на лету и обо всем составлять собственное мнение. К этим достоинствам прибавлялись нравственная чистота и добросердечие, которыми природа наделяет лишь избранных.

Назначение отца мытарем и переезд в дом, арендованный Цецилием у могильщика, доставили девушке много огорчений. Ежедневно она наблюдала, как ее отец – человек с черствой душой, чуждый всякого сострадания, – безжалостно взыскивал подати с несчастных обитателей квартала, расположенного у Капенских ворот.

«Зачем он согласился на эту должность?» – с горечью сокрушалась Цецилия и неоднократно пыталась убедить отца отказаться от такой неблагодарной работы или, по крайней мере, внушить ему снисходительность к беднякам.