Автобиография
Шрифт:
Несмотря на всеобщее негодование, возбужденное против меня в то время, Бог не переставал употреблять меня для завоевания многих душ для Него Самого. Чем большие гонения поднимались против меня, тем больше у меня появлялось детей, на которых Господь через Свою слугу изливал великие благословения. Нельзя судить о слугах Божьих ни по тому, что говорят о них их враги, ни по клеветническим обвинениям без каких–либо источников. Иисус Христос обессиливал от таких страданий. Бог допускает подобное поведение по отношению к Своим самым дорогим служителям, дабы привести их в соответствие Своему Сыну, к которому Он всегда благоволил. Но лишь немногие помещают это соответствие туда, где оно уместно. Оно не в добровольных страданиях или аскетизме. Оно в тех страданиях, которые переносятся человеком в абсолютном подчинении воле Божьей, в отказе от своего я. Тогда Бог есть все во всем, ведя нас до самого конца согласно Своим взглядам, а не нашим собственным, которые обычно имеют противоположную направленность. Все совершенствование состоит в этом полном соответствии Иисусу Христу, а не во внешнем блеске, который так ценят люди. Только в вечности будет окончательно ясно, кто есть истинные друзья Бога. Он не благоволит ни к чему, кроме Иисуса Христа. Он благоволит лишь к тому, что несет в себе Его черты или характер.
Меня постоянно склоняли к побегу, хоть Архиепископ уже поговорил со мной лично и просил не уезжать из Парижа. Но они с помощью моего побега желали придать оттенок преступности, как мне, так и Отцу ля Комбу. Они не знали, как заставить меня попасть в руки государственного служащего. Если они обвиняли меня в преступлениях, то это должно было происходить в присутствии других судий. Любой другой судья мог увидеть мою невиновность, и лжесвидетели рисковали быть наказанными. Обо мне постоянно распространяли истории ужасных преступлений, но государственный служащий уверял меня, что не слышал ни одной из них. Он опасался, как бы я не вышла из–под его юрисдикции. Тогда они заставили короля поверить, что я еретичка, которая вела переписку с Молино (это я, которая никогда не знала о существовании Молино, пока в газете не написали о нем). Также они уверяли, что я написала одну опасную книгу, и что, основываясь на всех этих фактах необходимо издать указ о помещении меня в монастырь, чтобы там меня проверить. Я считалась некоей опасной личностью, которую следовало изолировать, запретив общение с кем бы то ни было, поскольку я постоянно устраивала собрания, что на самом деле было абсолютной ложью. Чтобы подтвердить эту клевету, они подделали мой почерк и сфабриковали якобы мое письмо, в котором значилось, что у меня есть большие планы, но я боюсь, как бы они не провалились из–за заключения Отца ля Комба. По этой причине я якобы прекратила организовывать собрания в своем доме, находясь под пристальным наблюдением, но буду проводить их в домах других людей. Это сфабрикованное письмо они показали королю, и на его основании был издан указ о моем заключении в тюрьму. Этот указ был бы приведен в исполнение на два месяца ранее положенного срока, если бы я не заболела.
У меня начались немыслимые боли и лихорадка. Некоторые думали, что в моем мозгу нагноение. Боли, от которых я страдала в течение пяти недель, вызывали у меня приступы бреда. Также я мучилась от боли в груди и сильного кашля. Я дважды принимала причастие, так как все думали, что я умру. Одна из моих знакомых сообщила Отцу ля Моту (не зная о его участии в организации заключения Отца ля Комба), что она послала мне сертификат от инквизиции в пользу Отцу ля Комбу, так как его собственный был утерян. Это весьма помогло ему, ибо они в свое время заставили короля поверить, что Отец ля Комб избежал инквизиции, но сертификат подтверждал обратное.
В то время, когда я терпела ужасную боль, Отец ля Мот пришел ко мне, проявляя как только возможно ложную привязанность и нежность. Он сказал мне, что дело Отца ля Комба идет очень хорошо, ибо он близок к выходу из тюрьмы с почестями, и что он весьма рад за него. Он убеждал меня, что если бы только у него был этот сертификат, то его бы вскоре освободили. «Дайте мне его, — сказал ля Мот, — и он будет немедленно освобожден». Сначала мне было сложно сделать это. «Как! — сказал он. — Вы что, желаете стать причиной гибели несчастного Отца ля Комба, когда в вашей власти спасти его? Вы желаете причинить нам вред, лишив нас того, что находится в ваших руках?» Я уступила, приказав принести сертификат и отдать ему. Но затем он скрыл его и сказал, что сертификат был потерян. Его уже невозможно было забрать у него обратно.
Представитель Туринского Суда направил ко мне посыльного за этим сертификатом, планируя употребить его на благо Отцу ля Комбу. Я отправила его к Отцу ля Могу. Посыльный пошел к нему и попросил у него сертификат. Но тот отрицал, что я дала ему сертификат, говоря: «Ее разум расстроен, так что она все это себе лишь представила». Этот человек вернулся ко мне и передал его ответ. Бывшие в моей спальне люди, подтвердили, что я действительно отдала сертификат ля Моту. Однако все это было бесполезно, ибо было уже невозможно вырвать его из рук Отца ля Мота. Напротив, он оскорблял меня и отдавал повеления другим поступать так же, несмотря на то, что я была так слаба, пребывая почти на пороге смерти. Все они говорили мне, что ожидают лишь моего выздоровления, чтобы бросить меня в тюрьму. Отец ля Мот внушил своим братьям, что я дурно с ним обошлась. Тогда они написали мне, что я страдаю за свои грехи, и что мне следует подчинить себя контролю Отца ля Мота. В противном случае, мне придется раскаяться в том, что я была монстром гордыни и в своей грубости, не желая покориться наставничеству Отца ля Мота.
Мой ежедневный удел был в том, чтобы терпеть жестокую боль, будучи оставленной друзьями и угнетаемой врагами. Ибо первые стыдились меня из–за клеветы, которая была сфабрикована и умело распространена, а последние откровенно преследовали меня. Во время всего этого я хранила молчание, предавая себя Господу. Не было такой низости, заблуждения или святотатства, в котором бы меня не обвиняли. Как только стало возможным носить меня в церковь на стуле, мне было велено поговорить с обладателем пребенды. На самом деле это была сеть, расставленная Отцом ля Мотом и каноником, в доме которого я жила. Я разговаривала с ним весьма просто, и он одобрил все то, что я говорила. Однако через два дня после этого, было объявлено, что я, якобы, говорила многие вещи и обвиняла многих людей, с помощью чего они добились права отправить в ссылку некоторых людей, которые были им неугодны, большинство из которых я никогда не встречала и не знала.
Один их них был отправлен в ссылку, так как он похвалил мою маленькую книгу. Удивительно, что они ничего не сказали тем, кто выразил свое одобрение по поводу книги, благодаря чему, вместо ее порицания, она была заново напечатана во время моего пребывания в тюрьме. Объявления о ней были расклеены во дворце Архиепископа и по всему Парижу. Других людей, в чьих книгах были найдены ошибки, оставляли на свободе, хотя сами книги подлежали осуждению. Что же касается меня, то моя книга была одобрена, активно продавалась и распространялась, в то время как саму меня из–за нее заключили в тюрьму. В тот самый день, когда многих людей отправили в ссылку, я получила письмо с печатью, в котором мне предписывалось отправиться в Монастырь Посещения Св. Марии в окрестностях Сент–Антуана. Я приняла это со спокойствием, которое весьма поразило предъявителя. Он не мог не выразить своего удивления, наблюдая чрезвычайное огорчение всех тех, кого отправляли в ссылку. Здесь же он был до слез тронут моим отношением. Несмотря на то, что ему было приказано немедленно доставить меня на место, он не побоялся оказать мне доверие и предоставил мне еще целый свободный день, желая, чтобы я отправилась в Сент–Антуан вечером. В тот день многие мои друзья пришли навестить меня, найдя меня весьма оживленной, что удивило тех из них, которые знали о моем положении. Я еще не могла стоять, так как была весьма слаба, каждую ночь страдая от лихорадки, ибо прошло всего лишь две недели со дня, когда я была на грани смерти. Я надеялась, что при мне оставят мою дочь и служанку, которая могла бы мне служить.
Глава 20
Тогда мне пришлось пожертвовать своей дочерью, как если бы она больше мне не принадлежала. Люди монастыря были много наслышаны о моей страшной истории, так что смотрели на меня с ужасом. В тюремщики мне выбрали монашку, которая, как они надеялись, будет крайне грубо со мной обращаться. В этом они не ошиблись. Меня спросили, кто теперь является моим исповедником. Я назвала его имя, но он был исполнен такого ужаса, что сразу же от всего отрекся, несмотря на то, что я могла назвать многих людей, которые видели меня в его исповедальне. Тогда они сказали, что уличили меня во лжи, и что мне нельзя доверять. Одна моя знакомая затем сообщила мне, что одни попросту меня не знали, а другие изобретали разные истории и всячески меня злословили. Женщина, поставленная меня стеречь, была подкуплена моими врагами с целью донимать меня, обвиняя в ереси, фанатизме, сумасшествии и лицемерии. Одному Богу известно, что она заставила меня пережить. Поскольку она всегда старалась ловить меня на слове, я была осторожна в словах, стараясь говорить более точно, но на деле получалось еще хуже. Я совершала еще больше ошибок и давала ей больше преимущества над собой, помимо того, что я сама изводила себя беспокойством.
Тогда я оставила все, как есть, и решила, что, несмотря на способность этой женщины привести меня на плаху, посредством ложных доносов, которые она постоянно поставляла игуменье, я просто покорюсь своей судьбе. Таким образом, я возвратилась к своему прежнему состоянию. Месье Шарон, чиновник и доктор из Сорбонны приходили несколько раз, чтобы испытать меня. Но Господь благоволил ко мне, как Он и пообещал Своим апостолам, делая мои ответы намного лучше, нежели если бы я когда–либо училась (Луки 21:14–15). Они сказали мне, что если бы я объяснила свои взгляды в книге, озаглавленной «Краткий и Простой Способ Молитвы», что я и сделала, то я бы не находилась сейчас здесь. Мое последнее испытание касалось одного поддельного письма, которое они прочли мне и дали посмотреть. Я сказала, что почерк вовсе не похож на мой собственный. Они сообщили, что это всего лишь копия, оригинал которой находится у них. Я пожелала увидеть его, но никак не смогла у них этого добиться. Я сказала им, что никогда не писала ничего подобного, и даже не знала человека, которому письмо было адресовано, но они едва ли обратили внимание на мои слова. После прочтения этого письма, один из чиновников повернулся ко мне и сказал: «Вы понимаете, мадам, что после такого письма, у нас есть достаточное основание для заключения вас в тюрьму». «Да, господин, — ответила я, — если бы я действительно написала его». Я показала им всю его лживость и непоследовательность, но все было напрасно.
Меня оставили на два месяца, и обращались со мной все хуже и хуже, прежде чем кто–либо из них пришел увидеться со мной снова. До тех пор у меня все еще теплилась надежда, что, видя мою невиновность, они поступят со мной справедливо. Но теперь я поняла, что они не хотели устанавливать мою невиновность, но стремились выставить меня как виновную. В следующий раз ко мне пришел сам государственный чиновник, говоря, что я больше не должна вспоминать о поддельном письме, так как это пустяк. «Как это пустяк! — возразила я. — Подделать почерк человека, чтобы выставить его врагом Государства!» Он ответил: «Мы разыщем автора». «Автор, — сказала я, — никто иной как писарь Готье». Тогда он спросил меня о бумагах, которые я писала на основании Писания. Я ответила ему: «Я отдам их, как только буду освобождена из тюрьмы». Но не хотела говорить, кому именно я отдала их на хранение.
Примерно за три–четыре дня до Пасхи он появился снова, вместе с доктором, и тогда против меня было возбуждено дело о сопротивлении, состоящем в сокрытии бумаг. Им были переданы копии моих трудов, ибо со мной не было оригиналов. Я не знаю, куда их спрятали те люди, которые взяли их у меня, но я твердо верю, что все они будут в сохранности, несмотря на эту бурю. Игуменья спросила чиновника о продвижении моего дела. Он сказал, что оно идет успешно, так что вскоре меня оправдают. Это было у всех на устах, но у меня было предчувствие обратного. В то же время я ощущала невыразимую радость в страданиях и заключении. Пленение моего тела позволяло мне больше высвобождать свой разум. День Св. Иосифа был для меня памятным днем, ибо тогда в моем состоянии было больше небесного, нежели земного, что было невозможно выразить никаким способом. За этим последовало, как и следовало ожидать, приостановление всех благословений, которыми я дотоле наслаждалась, и наделение новыми страданиями. Я должна была заново принести себя в жертву, испив до дна свою горькую чашу.