Чтение онлайн

Проходит около недели времени, брат получает письмо из Москвы, от своей тещи, известной артистки А. Т. Сабуровой, та спрашивает, справедлива ли молва, которую она вчера слышала от П. Н. Арапова. Он приехал к ней и с восторгом рассказал известие, слышанное в Английском клубе, что П. И. снова поступает на московскую сцену. Мы с братом удивились, что Москва говорит, а Гедеонов молчит. Я еду к нему и спрашиваю причину. Он, сконфуженный, отвечает: «Прошу вас, подождите еще немного, немного, и я дам вам ответ». Наконец, присылает за мной и читает письмо Верстовского, который, выражая радость Москвы о моем возвращении, пишет «Какие же роли будет играть П. И.? А г-жа Рыкалова, принятая собственно на амплуа П. И., должна будет совсем оставить театр?» На этом слове я остановила Гедеонова, сказав: «Благодарю вас, Алек. Мих., на этом условии я не хочу служить в московском театре и сумею прожить, сама себя защищая». — «Вот я говорил, что вы капризная, сейчас же и вспылили». А я повторила ему, что готова была подписать контракт, не читая, но никогда не соглашусь быть причиной чьего-нибудь несчастья, тем более Ры-каловой, с матерью которой и с семейством я жила душа в Душу. Приехав от директора к Третьяковым, у которых я останавливалась на это время, потому что брат уже переехал на дачу, я рассказала им все случившееся и, переодевшись, поехала обедать к СЬсницким.

Это было 21-го мая, день Ангела Елены Яковлевны. Когда я приехала, начались расспросы, как идут мои дела. Я все рассказала и объявила, что завтра уезжаю, и после обеда, простившись с ними, уехала. Возвратясь к Третьяковым, меня встретил брат ее М. Андр. Сомин, живущий у них, и сказал, что через два часа после моего отъезда был получен этот большой конверт. Я с изумлением посмотрела и спросила, что же это такое. «Вероятно, контракт», — отвечал М. А Я пришла в ужас. Как? Не спросив моего желания, не спросив меня о кондициях, как же можно делать такие вещи? ™ М. А напомнил мне разговор наш с Гедеоновым утром, который я ему передала, и сказал; «Каждый честный человек должен дорожить своим честным словом и держать его. Вы сказали, что подпишете контракт не читая, потрудитесь так и сделать», — и с этим словом распечатал конверт, обратил ко мне последним листом и подал перо для подписи. Нечего и говорить, в каком состоянии я была, но он настоятельно требовал, чтобы я исполнила свое слово, а это был такой прекрасный, умный, честный человек, во всех отношениях, что его можно и должно было слушаться. Я перекрестилась и подписала. Оборачиваю контракт и читаю: «Г-жа Орлова принята на петербургский театр». Тут, несмотря на всю мою твердость, я расплакалась, как ребенок, говоря, что я здесь буду делать? Здесь две Самойловы, Дюр, Федорова и др. Все любимицы, тогда как в Москве, я уверена, что буду встречена, как любимое дитя. Сомин и Третьяковы, напротив, очень обрадовались, что я здесь останусь, стали меня утешать, уговаривать. М. А. сказал, что сейчас напишет к брату (который жил на даче в Лесном), и уговаривали меня поскорее одеться и ехать в театр, где был бенефис Славина, и он прислал мне ложу. Скрепя сердце, я поехала с Map. Андр., и только что взошла в ложу, как через несколько минут отворяется дверь, вбегает А М. Максимов и как любимец и баловень публики падает передо мной ш колени и выражает свою радость, что я буду служить у них, что они узнали через контору. Максимов бывал в Москве на гастролях, где всегда играл со мною, и хвалил меня, даже в ущерб своим артисткам.

На другой день я поехала к Гедеонову с контрактом в руках. Он принял меня с самым суровым видом, воображая, что я непременно буду спорить и ссориться с ним и более за то, что он, уже по правде сказать, слишком обидел меня, назначив мне, всегда и везде первой артистке, только 700 рублей жалованья с какими-то ничтожными разовыми, от 5—12 руб. и даже без бенефиса, но я на это не обратила внимания и на его вопрос — «что?», — подавая контракт, сказала: «Я подписала». Тогда нужно было видеть удовольствие, выразившееся на липе директора. Он взял меня за руку, сказал: «Благодарю, благодарю вас!»— и, обратясь к режиссеру, прибавил: «Прошу, чтобы П. И. играла как можно чаще». Этим он хотел вознаградить меня за убавленное жалованье.

Теперь я могу утвердительно сказать, что этими маленькими неприятностями Господь вел меня ко всему лучшему в жизни, а Гедеонов, наказав меня за бывшие грубости, наказал и Москву моим переводом в Петербург за то, что «она его бранила». Уже после Верстовский рассказывал, что, когда Гедеонов написал ему о моем желании поступить в Москву, он, не боясь моего соперничества с Репиной, потому что уже она была его женой, и желая в свое управление возвысить сцену, отвечал, что все с восторгом услышали эту новость, а директор написал ему: «Это я без вас знаю, да если мы выскажем ей это удовольствие, она Бог знает чего потребует, а вы напишите так, чтобы она не имела большого торжества». Верстовский так и сделал, как сказано было выше, и тем дозволил обмануть себя и устроил замысел Гедеонова, а этот в оправдание перед Москвой всем рассказывал, что я сама просила служить в Петербурге. На другой день я получила от брата радостное письмо <…>

На другой день с М. А. и с Максимовым мы поехали к брату в Лесной. Там обо всем перетолковали. Все радовались, и меня заставили успокоиться и даже шутя, по приметам, предрекли мне богатство и хорошую жизнь. Примета такая: дело было 22-го мая, и под вечер выпало столько снега, что покрыло всю землю и листья на деревьях, которые уже были с двугривенный; и действительно, прекрасная была картина. Солнце осветило эту белую пелену, а снизу виднелась на деревьях зелень. Затем я поехала к Гедеонову и просила позволения прежде дебюта поехать в Москву. Он очень благодушно отпустил, и я, не торопясь, покончила все дела в Москве и привезла с собой матушку. Дебют мой был в самое неподходящее время, 13-го июля. Я желала сыграть какую-нибудь из более блистательных ролей в моем репертуаре, например «Материнское благословение» или «Отец и дочь», но под разными предлогами это отклонили, и я играла для первого дебюта хотя и хорошую, но неблагодарную роль «Елены Глинской». В этот день было затмение солнца, и я видела в первый раз в жизни днем звезды на небе. Первое время мы с матушкой поселились у брата, но вышли маленькие неприятности с его женой, и я переехала к Третьяковым, зная, что они скоро оставляют квартиру, которую я желала занять. Это был дом Масляниковых в 7-й роте Семеновского полка. Там я прожила все 9 лет, которые была в Петербурге. Живя некоторое время вместе с семейством Третьяковых, стало быть довольно тесно, мы с матушкой помещались в одной комнате. Моя горничная Таня в кухне; а тут еще, на беду, приехал к М. Анд. его друг Г. А. Теплов, и в это же время М. А. захворал тифозной горячкой, но тут подле любимого человека мы уже все соединились и просиживали над ним ночи. Вот в эти-то ночи он так много и так хорошо говорил о Боге, о Его любви к нам, грешным, и так разогрел мою душу, что как будто с этих пор только я начала сознательно молиться Богу.

В театре жила со всеми в дружбе, только с В. В. Самойловым никогда ничего не говорила и не кланялась, и вот почему: еще при жизни отца его слышала некоторые неблаговидные вещи, которые он совершал против родителя своего. Против меня, собственно, он только один раз неосторожно высказался. В бытность мою в Одессе он приезжал на гастроли, мы всегда играли вместе, я со всеми вместе восхищалась его талантом, и все шло очень хорошо. Он получал за каждое представление по 100 р., а за половинные бенефисы у других артистов только 50 руб. с дирекции. В это же время был и мой бенефис. Я подхожу к нему и прошу участвовать в моем бенефисе. Он с любезностью отвечает: «С удовольствием. У вас половинный бенефис?» — «Нет, полный». — «Ах, в таком случае извините. Я, право, не знаю…» Я не дала ему договорить, поклонилась, сказала «благодарю вас» и пошла прочь. С тех пор мы более не говорили. Он, вспомнив, что не получит ничего за бенефис, испугался и отказался, не подумав о том, что я, конечно, сделала бы ему подарок, стоящий дороже 100 руб. После, в Петер., я слышала, как он приобретает некоторые ценные вещи, как, например: убирая дом у Солодовникова, он покупал разные старинные, дорогие вещи и все, устанавливая, жаловался Солодовникову, что никак не найдет места для самой лучшей вещи, и тот, понимая это, дарил ему оную. Так как Самойлов сам был хороший художник, то, бывая на вечерах, выпрашивал себе разные картины и веши, и у многих не находилось духа отказать ему. Так мне говорил Ф. Ф. Львов и многие др., где он бывал. Приходилось и мне иногда бывать на этих артистических вечерах, например, у графа Ф. П. Толстого, у Штакеншнейдера и др. Это были истинно артистические вечера: пели, играли на фортепиано и др. инструментах, читали произведения наших лучших поэтов, а художники, сидя за столом, рисовали акварелью, карандашами, тушью и даже сажей хорошенькие маленькие картины, где Самойлов был не из последних. Он был действительно чрезвычайно талантливый, но жаль, что человека-то в нем не было, в том смысле, как говорил Гамлет про отца. «Человек он был». И с этим-то всех увлекающим артистом я никогда не кланялась, никогда не говорила, исключая того, что надо было переговорить для пиесы. Иногда он мне старался и повредить на театре. Помню, раз в водевиле «Барская спесь и Анютины глазки», где он прекрасно играл мужика Ивана, Да где, говорят, и моя роль шла превосходно, в одной сцене, гДе он учит меня петь русские песни, он вздумал скомкать эту сцену, и на мою просьбу спеть что-нибудь он, сказав: «Простите, барыня, у меня глотка болит», — пошел со сцены, но я, поняв эту проделку, воротила его и сказала: «Хо-Р°шо, я слышала, как ты поешь ее. Я спою, а ты поправь, где будет нехорошо». И тогда я сама спела всю песню, которую он должен был петь. Публика аплодировала, а я смеясь сказала: «Ну теперь ты можешь идти с больной глоткой». Выйдя за кулисы, как мне рассказывали товарищи, которые все его не любили, он вышел и сказал: «Нет, ее не перехитришь». И в самом деле, какая была разница между тремя артистами: Самойловым, Мартыновым и Максимовым. Первый был гордый, самонадеянный, не общительный, всех считал ниже себя, не был ни с кем с товарищами знаком домами и никогда ничем не помогал бедным товарищам. Мартынов был хороший человек, но так себе — ни рыба ни мясо, а Максимов имел только один недостаток, это несчастный запой, к которому его приучили богатые купчики, начиная с Прокофия Пономарева, но как человек — был превосходный; первое и главное — был хороший христианин, помогал бедным, любил товарищей, за то и его все любили и Господь послал ему прекрасную кончину. Когда после причастия и соборования он, испрося себе у всех прошение, был почти при последнем издыхании и вдруг, как будто что-то вспомнив, начал показывать своему брату на образа. Тот, думая, что он хочет взять какой-нибудь образ из киота, спрашивал, какой образ вынуть, тот показывал нетерпение, и когда увидал, что брат отворяет ящик в киоте и показывает ему башмачок от великомученицы Варвары, А. М. очень обрадовался, и, когда брат подал ему башмачок, он с радостью схватил его, начал целовать и тихо испустил дух. Сама была при его кончине. Он знал по ее житию, что она обещала быть помощницей в час смертный.

Вот случай о самонадеянности Самойлова. Мы готовили спектакль для 100-летнего юбилея русс, театра. Самойлов играл Сумарокова. Пиеса была написана по конкурсу, нарочно на этот случай, и все по возможности старались выучить роли и вообще чтобы спектакль прошел на славу, но, как нарочно, к этому времени захворал Самойлов, и я, грешница, до сих пор думаю, что он притворился, чтобы выказать себя, смутить и уничтожить других. Когда режиссер поехал к нему узнать о его здоровье и даже взять роль, если он не в состоянии явиться к назначенному дню, то он совершенно успокоил его, сказав, чтобы репетировали пиесу, что он играть непременно будет и приедет на последнюю репетицию. Так и было. И когда артисты стали говорить ему, как вообще они расположили сцену, где кому стоять, кому откуда выходить, он сказал: «Хорошо, делайте как знаете, а я буду располагать сценой, как приготовил ее». Да и начал говорить большие монологи, горячиться, придумал разные эффекты, до того, что в одной сцене суфлер потерялся, не знал, что он говорит, закрыл книгу, а Максимов и Григорьев ушли со сцены. Самойлов один продолжал импровизацию, кончил с пафосом и пошел со сцены при громе рукоплесканий всей публики, из которой первым был государь Николай Павлович. Мы, сидя за кулисами и видя его проделки, страшно негодовали, что он 100-летие театра ознаменовал обманом и фокусами, и когда стали ему выговаривать, что он перепутал сцену и всех поставил в неприятное положение, тогда он отвечал: «А вы слышали гром рукоплесканий? Государь и публика довольны, чего же вам еще». Тут мы поняли его умысел и еще с большим негодованием отвратились от него.

Вообще со всеми артистами я жила дружно, но семейных знакомств не имела, кроме дома Брянских. Бывало, П. И. Григорьев, а более помню П. А Каратыгина, принесут свою пиесу Для прочтения и говорят, если что покажется лишним — окрестите как общая крестная! на свое дитя как-то рука не поднимается. А я умела искусно это делать: не только прозу, но даже стихи — и еще чьи?.. Пушкина! убавляла, когда читала на сцене с живыми картинами: «Руслан и Людмила», «Рыбак и золотая рыбка» и Жуков. «Светлану». Это я делала по необходимости: нельзя же целую поэму прочесть на сцене, а я помню, что публика с удовольствием слушала эти отрывки. Я даже так умела импровизировать: раз мы играли новую хорошенькую комедию, не припомню названия… кажется, «Г-н Русаков». Действующие: Март., Макс, Григ. 1-й и я. Пиеса продолжалась час с четвертью… Это было в окт. В это время я обещала А. Т. Сабуровой приехать к ней в Москву сыграть в бенефисе. Отпуск мне дали на 6 дней. Через неделю — Лин-ской бенефис: у меня новая роль в драме «Красное покрывало». Пустая пиеса да еще в стихах. Я дала слово возвратиться накануне с твердой ролью и играть. Так и сделала: 20-го октября поехала (тогда была уже железная дорога), 21-го репетировала пиесы, 22 играла «Женский ум лучше всяких дум», «Вот что значит влюбиться в актрису!» и читала балладу «Светлана» Жуковского. Теперь следует сказать о торжестве этого дня! Театр был полон. Говорили, что если бы он был так же велик, как огромная Театральная площадь, то все-таки не вместил бы всей публики, желающей меня видеть. По приезде я нашла уже следующую записку от почтенного, старого почитателя моего таланта графа Андр. Ив. Гудовича: «Прошу Вас покорнейше, Пр. Ив., удержать за мною обе ложи литера Б и № 7. Ваш превосходный талант слишком увлекателен, чтобы лишать себя удовольствия видеть Ваше представление, и я не премину быть со всем семейством, Ваш покорный слуга А. Гудович». И действительно был и обращал на себя общее внимание. Когда публика засмеется и зааплодирует, он, ничего не слыша, громко спрашивает жену: «Что они говорят?.. Чему смеются?» И она, конфузясь, должна повторять довольно громко наши слова. Это была вторая его жена — очень молодая: помню, как многие осуждали его за этот второй брак. Когда еще мы с мужем служили в Москве, граф приезжал к нам с визитами и всегда сам был одет как истый англичанин, и экипаж, и лакей, и лошади — все было на английский манер. Однако с именем тр. Гудовича так много связано воспоминаний еще о пребывании моем в Одессе, что я должна снова вернуться туда.

Он и в бытность нашу в Одессе, еще со старой графиней, всегда посещал театр и также делал нам визиты. Однажды он сказал, что графиня очень больна и все искусство докторов не помогает ей. Я и посоветовала ему обратиться к Надежде Григор. Цинской, урожденной Игнатьевой. Она была ясновидящая и действительно делала чудеса. Вот об ней-то надо многое рассказать. Лев Мих. Цинский был в Москве обер-полицмейстером, о чем уже упомянуто; всегда, как и другие, был очень внимателен к моему таланту, и когда, оставя службу в Москве, женился на вышеупомянутой Над. Григ, и приехал в Одессу, то поспешил возобновить знакомство с нами. Познакомил меня со своей женой, и я опишу, какое это было прекрасное, необыкновенное существо. Вот что она сама мне рассказывала: «В нашем многочисленном семействе с малых лет я была самым болезненным ребенком. Родители все делали к восстановлению моего здоровья — ничто не помогало. Когда мне было 14 лет, я сильно захворала и доктора приговорили меня к смерти, чего и ожидали мои родители. В это время приехал к нам старый знакомый г-н Пашков, известный в то время магнетизер. Узнав о горе моих родителей, он попросил позволения меня видеть и попробовать надо мной свои опыты. Долго они не решались, но ввиду приближающейся смерти дозволили. Нервы мои были так слабы, что при начале опыта я сейчас же заснула и на вопрос его, чем меня лечить, отвечала: сделать сейчас холодную ванну. С этим ответом пошел г-н Пашков к родителям, они пришли в ужас, как можно Убирающую девочку сажать в холодную ванну. Он их убедил, что она может от этого воскреснуть. Действительно, так и было. После ванны я немного укрепилась, и далее он продолжал свое лечение по моему назначению, «есть о моем чудном исцелении разошлась по Москве, и многие пожелали пользоваться этим. Я была очень счастлива, что могу быть полезной людям. Благодаря Бога за свое исцеление, я лечила, конечно, безвозмездно. Московские доктора обратили на это внимание, очень негодовали на меня, называя это шарлатанством. Наконец, обратились к властям и просили приказать запретить мое лечение. Мне это было чрезвычайно неприятно, я просила у них позволения лечить только бедных, но они соглашались на том условии, чтобы я позволила им сделать над собою опыт, который бы их убедил, что мое лечение есть истинная искра Божия, хранящаяся в душе каждого человека. Когда тело мое умирает, то душа видит все ясно и действует на пользу ближних. Я дозволила сделать опыт и до сих пор страдаю от него. Видите, я всегда хожу с распущенными волосами, и это потому, что от боли я не могу ни завязать, ни причесать своих волос. Когда собрались доктора, то вот какие опыты они делали. Г-н Иноземцев впускал мне от затылка в голову большие булавки, от этого и осталась боль в голове. Поджигал мне пятки, а г-н Лазарик, зубной врач, выдернул мне большой коренной здоровый зуб, и в это время они смотрели мне в лицо, покажутся ли малейшие признаки боли, и, не найдя их, уверились в моем настоящем ясновидении и оставили меня в покое. С тех пор я беспрепятственно приносила пользу бедным. В семействе братья и сестры часто желали расспросить меня о многом житейском, до них касающемся, но я всегда давала ответы религиозные, вразумляющие их, что надо во всем покоряться воле Божией и не узнавать будущего. Даже для шутки в деревне, во время моего усыпления, сажали меня играть в карты, и я их всех обыгрывала. Этой шуткой иногда пользовался даже и наш известный герой Ал. Петр. Ермолов. Он был также близко знаком с моими родителями и всегда, садясь играть, желал быть мной обыгранным, меня усыпляли, завязывали глаза, и его желание исполнялось. Усыпить меня было очень легко, стоило только человеку с сильной волей положить мне руку на темя — и я засыпала, а когда нужно было разбудить меня, то стоило взять за большой палец правой ноги». Бывало, Лев Мих. предлагает мне:

«Не угодно ли, Пр. Ив., я сейчас ее усыплю». — «Нет, нет! Мне гораздо приятнее говорить с вами наяву!..» И я прошу продолжать интересные рассказы. «Да, действительно, со мной были необыкновенные случаи, — продолжала Над. Григ. — Однажды вечером я молилась Богу, один из братьев вошел ко мне проститься, и видя, что я стою на коленях, прислонясь к креслу, он постоял некоторое время и, не замечая никакого движения, подошел и нашел меня почти похолодевшею. Конечно, все пришли в ужас, думали, что я умерла, но, к счастию, увидали записку на моем письменном столе, где было сказано, что в таком положении я пробуду три дня, чтобы положили меня в постель и не топили комнаты. А дело было зимой, в деревне. Так как этот случай был в первый раз, то никто не надеялся, чтобы я проснулась, и считали меня мертвой. К концу третьего дня все родные, стоявшие подле меня в шубах, наконец решились затопить камин, говоря, если она и проснется, то замерзнет от холода. Камин затопили, теплота начала согревать воздух, меня, покрытую шубами, начали раскрывать и вдруг заметили, что у меня на теле черные пятна, как признак разложения. Увидя это, все громко зарыдали, почитая меня мертвой, и я вскоре проснулась, и первое мое слово было: «Положите меня в ванну со льдом». Так и сделали, кровь приняла правильное обращение, пятна прошли, и я стала здоровою. Подобные пароксизмы в большей или меньшей степени бывали со мной не один раз». «Да, — прибавил Лев Мих., — я хотя оыл предупрежден, но однажды она меня страшно напугала. Я нашел ее также на коленях в бесчувственном состоянии, и, к счастию, в записке было сказано, чтобы ее не беспокоить, что это продолжится два дня и она проснется». Так и было. «Вот посмотрите, как я пишу рецепты», сказала Над. Гр., вынимая из стола рецепт, написанный по-латыни и подписанный: доктор медицины и хирургии Игнатьев; а она ничего не знала по-латыни, но, получая по ним лекарства из аптеки, приносила больным пользу. «Когда мы жили в деревне, это делалось так: я во сне вставала ночью, писала, чтобы были приготовлены такие-то травы и другие медикаменты и чтобы тут же были пузырьки, баночки и кастрюльки, а в камине дрова, и я, вставая, сама варила снадобья и утром рассылала их по сонному назначению. Так я вылечила Льва Мих. Узнав о исцелении моих больных, он по совету Пашкова решился к нам приехать и спросить о своей болезни, от которой он давно лечился и очень страдал. Я во сне сказала, в чем состояла его болезнь и что лечили его неправильно. Когда он начал лечиться по моим рецептам, то скоро выздоровел и, сблизившись с нашим домом, сделал мне предложение выйти за него замуж». «Теперь уж позвольте мне продолжать, — сказал Л. Мих. — Когда я был у вас, П. И., вы мне говорили, что моя жена чрезвычайно симпатичная, а я вам сказал, что это сущий Ангел, и теперь при ней тоже повторяю, — сказал он, целуя ее руку. — Это дивное существо, добрая, религиозная женщина и мать моего прекрасного сына Коли. Вот и об его рождении она заранее написала и назначила имя Николая в честь св. Угодника. Теперь я уже привык к ее писаниям, да они уже стали и реже, но вообразите мое положение, когда, только что летом женившись, мы приехали в наше имение близ Одессы. Один из ее братьев провожал нас. Через несколько дней я вижу, что она встала с постели, писала что-то довольно долго и наконец легла. Я, погодя немного, тихонько встал и при восходящем солнце прочел, что она должна ехать с братом к родителям, чтобы проститься навсегда с отцом, который должен умереть в ноябре месяце, и что такого-то сентября она возвратится. Я не решился прямо сказать об ожидающем ее несчастии, но нашел нужным передать об этом брату. Мы посоветовались и начали действовать. За чаем я начинаю разговор о ее родителях, спрашиваю, не скучает ли она? Но она с откровенностью говорит мне, что хотя она их очень любит, часто о них думает, но моя любовь заменяет ей всех. (А надо заметить, что он был более чем вдвое старше ее. В это время ей был 23-й год, а ему близко к 60.) Я и предложил ей съездить с братом в их подмосковную деревню повидать родителей. Сначала она испугалась моего предложения, но затем по убеждении нашем и когда я сказал, что недели через три она будет дома, Над. Гр. поблагодарила и решилась ехать». «На дороге, — так продолжала Над. Гр., — брат ска-зал мне все, и подумайте, с каким горьким чувством я должна была ехать, зная, что в последний раз увижу моего добрейшего отца! Мы с братом решили посвятить в эту тайну только братьев, чтобы не огорчать заранее бедных сестер предстоящим несчастием. Когда мы въехали во двор, мой отец первый вышел на крыльцо, здоровый, веселый и счастливый, что видит меня, а я бросилась ему на шею и рыдала при мысли, что это почти последние объятия. Вся семья удивилась и обрадовалась нашему приезду, тем более, когда я объяснила, что Л. Мих., зная, как я люблю родителей и все семейство, желая сделать мне удовольствие, уговорил ехать и прогостить недели две. Это для всех нас блаженное время отравлялось мыслью, что я должна навсегда проститься с моим обожаемым отцом, а он еще, как нарочно, все твердил мне, что сам приедет зимой повидаться с нами. Я все время не могла довольно наглядеться на него и, прощаясь, рыдала, как ребенок, которого ничем не могут утешить. В сентябре была дома, а в ноябре получила известие о кончине отца!» И часто много рассказывала она мне разных мелочей, делаемых во сне, как, например, она по-английски не знала, а читала и переводила письма, которые клали ей сонной на грудь. В Одессе не многие знали о ее ясновидении, мало обращались к ней, но кто иногда просил ее о помощи, она сама не ездила, но только просила принести какую-нибудь вещь с больного и, держа ее, сонная, в руках, узнавала болезнь и давала советы, чем лечить, прописывала рецепты и сама составляла. Когда я говорила о графине Гудович, она также просила прислать вещь от больной, но графиня не поверила и не решилась ничего послать, тогда я уговорила графа самого съездить к Над. Гр. и упросить ее приехать, что она решилась сделать для пользы больной. Графине она помогла, дала много советов, как ей действовать, если болезнь опять возвратится, но она была не совсем внимательна к этим советам, и когда через несколько времени болезнь повторилась, она не могла обратиться к Над. Гр., потому что уехала в деревню, и, забыв ее советы, обратилась снова к докторам и в скором времени скончалась. Но она была уже очень стара, так же как и граф. После смерти жены, уезжая в деревню, он заехал к нам проститься и взял слово, что мы непременно посетим его в его великолепном имении. Мы это исполнили и полюбовались на богатство и роскошь русского вельможи. Помню тут какого-то Соллогуба, кажется, женатого на сестре графа, и кто-то в доме мне говорил, чуть ли не сама мадам Соллогуб, что она вышла против желания семейства, по любви, за своего мужа и очень долго родители не прощали ее, как будто оскорбившую свой род таким неравным браком. Нечего описывать имение и жизнь графа, все знают, видели и читали, как жили наши вельможи. Помню только, что граф, гуляя со мной по своему дивному саду, много рассказывал об императоре Павле Петровиче. Близким человеком к нему был отец или брат графа. Он был первым доверенным еще до воцарения и много рассказывал из жизни его. Граф и мне говорил многие эпизоды, но я забыла все частности. Помню только одно, что он чрезвычайно его хвалил и говорил, что если бы этого человека не озлобили, то царствование его было бы самое полезное и правдивое для России. Тут мы расстались с графом, и потом я его видела последний раз в жизни в 1854 году в театре, а на другой день он сделал мне визит в доме А. Т. Сабуровой, у которой я останавливалась.

Теперь кончу о Над. Гр. Цинской. Знакомства моего с нею было всего 2 месяца в 48 году. Они приезжали в Одессу летом из имения, и потом по отъезде я слышала, уже через год впрочем, что Бог дал ей еще сына Михаила и вскоре она скончалась 23—24-х лет. С тех пор я более ничего не слыхала об этом семействе.

Теперь снова возвратимся в Москву к бенефису г-жи Сабуровой. Спектакль был вообще хорошо составлен: «Русский мужичок и французские мародеры». Эпизод из войны 12-го года. «Женский ум лучше всяких дум». Я играла роль г-жи де Лери. «Вот что значит влюбиться в актрису», роль г-жи Дюмениль, и читала балладу «Светлана» с живыми картинами.