Чтение онлайн

Не за исцеление». — «Господи! велик Бог христианский, — сказал он, перекрестясь. — Я думал слышать о ее кончине». По благости Божией я скоро поправилась, мы наняли другую квартиру, на Вас. остр, в Загибенином переулке, рядом с домом М. В. Загиб <ениной>, урожденной Самойловой, полюбили друг друга и жили, как сестры, даже более, как лучшие друзья!

Не забыть воздать дань сердечной благодарности Н. Н. Солодовникову. Он присылал справляться о моем здоровье своего конторщика Дружинина. Раз, когда никого не было в комнате, он спросил меня: «А много ли у вас денег? Ваша болезнь и эти переезды, вероятно, стоили дорого?» — «Не знаю, деньги у мужа, но не думаю, чтобы их много осталось. Впрочем, Ил. Вас. давно не получал пенсии и, верно, скоро выпишет ее из Москвы». Он ничего на это не сказал, но в скором времени пришел снова и, здороваясь со мной, положил мне под подушку большой пакет и сказал: «Н. Н. просит принять обещанное». В пакете было 10 тыс.! И я, переговорив с мужем, не решилась отказаться от такой помощи, считая себя вправе принять ее. Он помог нам в тяжелые минуты жизни. За то с тех пор и доныне — молилась и молюсь за него.

Имея 10 тысяч обеспечения, муж повез меня в Новгородскую губ., в имение бывшей своей тещи по первой жене г. Бердниковой. Старушка невыразимо обрадовалась, говоря, что я похожа на ее Анюту, и все любовалась мною. От нее мы поехали в имение Н. Н. Теглева, женатого на родной, старшей сестре покойной Ан. Иван., первой жены моего мужа, и тоже давно умершей. У него жила их меньшая сестра пожилая девица Алек. Ив. и как настоящая хозяйка правила всем домом. А дочь Ел. Ник. с мужем Стромиловых и маленькой дочкой не имели никакой цены у родного отца и должны были смотреть в глаза и угождать тетке. А тетушка явно обманывала старика и ухаживала за соседом Г. М. Коковцевым. А этот начал на меня обращать нежные взоры… Я как будто не замечала. Ал. Ив. ревновала. Рядом, в полуверсте, было имение сестры моего мужа Анны Васильевны Теглевой. Муж ее Петр Макарович служил в морской службе, в это время она была вдова и проживала с детьми в Петерб. Еще в начале своего вдовства, когда я служила, они часто приезжали в Москву, гостили у нас, и Анне Васильевне очень хотелось водвориться у меня. Для этого она соблазняла меня знанием своим кулинарного искусства, умением варить варение, заготовлять соления, а главное, вести экономно все хозяйство! А я ни первого, ни третьего — ничего не смыслила и не имела время заниматься этим. Если бы на этом и остановилось, то, м. б., я и уговорила бы мужа оставить их. Но Ан. Вас. немножко пересолила: восхищаясь мной до приторности, она вздумала слишком откровенными рассказами запутать меня, как молодую, неопытную женщину! Начала говорить о прежней жизни своего брата, о смерти его жены… Будто она поела грибов, кем-то из ревности приготовленных, и как она, больная, не могла его видеть, не позволяла входить в комнату и проч. Но я, не расспрашивая о подробностях, просила не говорить о том, что меня не касается. Она хотела своим чистосердечием, состраданием ко мне запутать меня в сети и потом забрать в руки. Но она не знала, что я уже с 12–13 лет недаром глотала всю нашу лучшую литературу и. играла и читала всего Шекспира. Я росла, училась и действовала в самое блестящее время московского театра. Понимая Ан. Вас, я незаметно отклоняла ее намерение и только оставляла у себя гостить кого-нибудь из Детей. Она была в большой бедности, мы ей помогали; старший сын Сергей воспитывался в Аракчеевском кадетском корпусе; младшего, Александра, она не могла сама пристроить и просила меня. Это было в то время, когда, °ставя моек, театр, мы жили в 46 году в Петербурге. Знакомых у меня не было, и я обегала многие присутственные места, отыскивая ему помещение. Мне рекомендовали и обещали принять в школу кантонистов, что была близ Поце-луева моста; говорили много примеров, что оттуда выходят в аудиторы и др. хорошие должности. Я выписала его из деревни, поместила и затем уехала с мужем в Москву. Но его умная матушка приехала и увидала, что там, кроме учения по наукам и фронтовой службе, заставляют мальчика чистить себе сапоги, платье, убирать постель и вообще наблюдать чистоту и уметь обходиться без крепостных рабов. Ее дворянская натура не выдержала: она взяла его домой, и после я слышала, что, претерпевая крайнюю бедность, он нанимался у кого-то кучером! А не лучше ли было служить солдатом? Скажу к примеру: генерал Петр Павлович Зуев, живя с малолетства в довольно хорошем достатке, так привык сам себе служить, что лакей не чистил ему даже сапог, не только платья. И уже когда он женился на Map. Дм. Ка-зиной, она упросила его перестать пачкаться с сапогами, а платье он всегда сам чистил, что они оба говорили мне лет 10–12 тому назад.

Конечно, Анна Вас. видела, что я не могла быть счастлива с ее братом, и она была права! Несмотря на его доброе сердце, мне очень тяжело и невозможно было привыкнуть к его вспыльчивому характеру, а еще более к его, хотя и редким, кутежам! Бывало, сидит дома неделю, две — спокойно. Занимается токарным станком — он хорошо работал, и я выучилась. Или вышивает в моих пяльцах. И были смешные случаи: кто-нибудь из знакомых скажет: «Вчера я ехал мимо вас, но вы так прилежно вышивали, что и не заметили моего поклона». — «А в какое время это было?» — «Утром, часу в 1». — «Да я целое утро, с 10 до 3, была на репетиции». — «Нет, это вы сидели в белом платье, нагнувшись». «Ну, если в белом платье, так это мой супруг, он любит вышивать мне фон и всегда ходит дома в белой или красной рубашке».

Бывало, он работает свое, я свое и всегда что-нибудь пою — так что, если я замолчу, он кричит: «Соловушка! что ж ты замолчала?» А я и пела-то машинально. Но когда он поедет на репетицию, только не в день спектакля, сохрани Бог, с ним этого не бывало, зайдет в кофейную, к Печкину и — прощай! Напрасно ожидаешь его часов до 3–4 к обеду… Приедет или, скорей, его привезут ночью, а я, конечно, не сплю. Но притворюсь и слежу за тем, что он куролесит. Более всего меня мучило — это его поправление лампадок! Иногда начнет лить масло — мимо, и удивляется, что долго не может наполнить. А иногда и лампадка и масло бух на пол, ну тогда уже я вскочу и стараюсь исправить неосторожность. Все эти проделки родные слышали от других, я никогда никому не жаловалась. Бывало, брат начнет уговаривать меня оставить мужа, возвратиться к родителям: «Если ты будешь жить честно, хорошо, никто тебя не осудит, тем более зная его несносный характер!» — «Нет, мой друг! меня никто не неволил идти замуж, я добровольно согласилась и должна терпеть». Муж меня ревновал ко всем, так что я не смела играть с полным чувством, и поэтому меня называли умной, но холодной артисткой! А того не знали, что почти за каждую роль, при случае, мне доставалось. По благости Божией я имела и имею легкий характер, каждое горе выплачу перед Господом, и как рукой снимет. Да и он, надо отдать ему справедливость, если не сознавался по гордости словами, то делами и угодливостию старался загладить свою вину. Матушка бывала у меня часто, все видела, страдала и с самого первого дня свадьбы, когда увидела его пьяным (что она мне передала впоследствии), терпеть его не могла! А батюшка, обожавший свою любимую дочку, горевал молча и старался как можно реже бывать у нас. А муж, напротив, любил, чтобы они как можно чаще бывали и мы сами ходили к ним обедать. Брат меня очень любил, все наше детство проведено вместе. Когда я, больная золотухой, живала месяцами у родителей, а он был выпущен из школы, тут мы делили и горе и радость. Благодаря Бога у меня-то было мало горя, а он терпел притеснения и как умный человек желал и искал лучшего. Помню, однажды пришел он домой (комнаты наши разделялись перегородкой), сказал: «Здравствуй, сестра!» — и замолк… немного погодя говорит тихо: «Паша, поди сюда тихонько…» Я вхожу и вижу его в слезах, а против него сидит наша собачка — шпиц, пристально глядит на него, и слезы у нее так горошком и катятся. Это я видела раз в жизни и никогда не забуду. Брат иногда писал мне стихи. Раз в это время прилетела канарейка (у нас их было много, матушка разводила и учила их петь под орган), одна села мне на плечо и начала клевать ше-ку — это значит: «пожалуйте мне кушать», он писал что-то серьезное и кончил так: «К концу сказать: сижу с любезною сестрицей, к которой прилетели птицы — желток куриный поклевать».

Вскоре брат, по приезде из-за границы, нашел возможность перебраться в Петербург и был там долго режиссером. Всех, кто приезжал из Москвы, он обо мне расспрашивал. Конечно, мы и сами постоянно переписывались. Но и тут я никогда ни на что не жаловалась, а он чувствовал, что я несчастна, и по своему легкомыслию говаривал некоторым из артистов: «Что вы, глупые, смотрите и никто из вас не ухаживает за сестрой. За что она терпит такого человека и страдает?» Да простит ему Бог — это наставление по молодости и нерассудительности! Но один, с большого ума, и вздумал было его послушаться и начал свои маневры. Это был так называемый «Медвежонок», А. О. Бантышев, женатый, и я была очень хороша с его женой. Приехав из П. Б., он передал мне поклон и поручения брата и начал по-своему ухаживать. Каждый спектакль, когда я играю, он за кулисами: глядит на меня и вздыхает!.. Сначала мне было странно, а потом просто смешно смотреть на него, и я как будто не замечала его нежностей. Раз была я в купеческом клубе, в маскераде, с племянницей мужа Лидией. Ал. Ол. как тень следовал за мной и глядел на меня. Села я в зале, он уселся напротив.

Его окружают маски, пристают к нему — он ни с кем ни слова. В числе масок и моя Лидия, спрашивает: «Отчего вы такой скучный, скажите!» Верно, они ему очень надоели, и он ей ответил: «Я сегодня, сударыня, плотно пообедал, так зоб не просидел!» Раздается взрьш смеха и потом по всем комнатам хохот. Однако это глазенье мне скоро надоело, и, выбрав удобный случай, я прямо сказала ему: «Ал. Ол., вы, верно, с ума сошли, что вздумали за мной ухаживать?., чем я заслужила?., чем подала повод? Вы человек женатый, я люблю вашу жену… и замечаю, что она как будто сердится, избегает меня. Прошу оставить эти глупости! Еще мой муж заметит, тогда вам будет очень невесело!» Застигнутый врасплох, притиснутый к стене и как дробью осыпанный словами, он сконфузился и очень наивно пробормотал: «Да я так… я ни-чего-с… мне ваш брат сказал, что вам скучно… вот я…» Я не дала ему договорить, засмеялась и сказала: «Если я и соскучусь, то не вас выберу в утешители. А с вами и женой вашей мы всегда были и будем друзьями». Тем и кончилось.

И был у меня утешитель наготове… но, дай Бог ему Царство Небесное! он своей истинной любовью, м. б., сохранил меня от многого. Уж если Бант, пробовал за мной волочиться, то можно вообразить, сколько было других, поумней и посмелей его. Конечно, все это были шутки, но при малейшем потворстве эти шутки принимали дурной оборот, что было у нас перед глазами. Надо было иметь много такта, чтобы все устроить к общему спокойствию.

Когда я уже служила в П. Б., мне по дружбе, без церемонии, говорил Марковецкий: «Ну, может ли быть, чтобы вы в 40 лет, да такая красавица, могли жить как монахиня?» А я, смеясь, говорю: «Не верите… Ищите, преследуйте, уличайте!» Тогда у меня уже начинала душа познавать истину и гореть любовью к Богу, что и выразилось в 1855 году моей поездкой в Крым.

А тогда, в Москве, с человеком, который один истинно меня любил, мне не надо было уверток и предосторожностей, потому что он никогда мне не сказал слова «люблю!». Но не только я: весь театр, весь полк и даже часть Владимирской губернии знала об этом. Звали его Ник. Вас. Беклемишев. Он воспитывался у своей тетушки Люб. Петр. Квашниной. Жила она против нашей старой школы на Поварской, и тогда еще 9-летний мальчик, черноглазый Коля, посматривал на белую 11-летнюю девочку Пашу, как он сам мне говорил после. Служил он в гусарском полку, помнится, Лейхтенбергском. Красивый мундир синего цвета и красный ментик. В полку его все знали за отшельника: он не посещал общества, избегал женщин… и они сами катались мимо его квартиры, чтобы только посмотреть на него. А приезжая в Москву, спешили увидеть меня, чтобы узнать, каков вкус Ник. Вас. Это мне говорила Нат. Ив. Ушакова, урожденная княжна Хилко-ва. Ее муж служил в том же полку и тогда все передавал жене, а потом и мне говорил: «Мы не удивлялись любви Ник. Вас, потому что, когда я еще учился в Университетском пансионе, весь класс был в вас влюблен и, Боже сохрани, если кто скажет о вас неприятное слово — беда! Но соперничества между нами не было». Ник. Вас. имел постоянную квартиру в Москве, часто приезжал; познакомился с мужем в кофейной и искал случая мне представиться. Он знал, что мы живем очень скромно, бывают у нас более артисты и заезжают офицеры Горного корпуса, однокашники мужа, когда везут через Москву золото и серебро в Петербург. Очень помню, когда в первый год моего замужества слышу в зале поцелуй и чужой голос мужчины, говорящего: «Покажи… покажи твою жену, верно, она об двух головах, что вышла за такого сорванца!..» В эту минуту я вошла, и какой-то полковник, фамилии не помню, подошел по старой моде к ручке и сказал: «Ну, сударыня (тоже старое слово, давно вышедшее из употребления), подивились мы, когда услышали, что он женился. Он всегда был сорвиголова! хотя мы все его любили… Авось вы его усмирите?..» И никто из горных не проезжал, не посетив нас. Чаще всех бывал Сергей Вас. Самойлов — сын Вас. Мих. и брат известных Вас, Веры и Над. Он был воспитанником, когда муж был офицером в корпусе, тоже очень талантливый и прекрасный человек.

Ник. Вас, давно желая быть в нашем доме, придумал благовидный предлог: попросил у мужа позволение представить мне пиесу, им написанную, чтобы узнать мое мнение. Муж меня предупредил, и в скором времени явился ко мне с первым визитом очень сконфуженный красивый гусар в полной парадной форме! Прелестные черные глаза, которые я еще в детстве заметила, вьющиеся темно-каштановые волосы, и вообще представительной наружности. К тому же еще со страстно любящим сердцем и выразительным, хотя скромным, взглядом. Конечно, все это я узнала и заметила впоследствии. На первый раз визит его был самый короткий. Только услыхав его фамилию и узнав, что он племянник Люб. Петр. Квашниной, я спросила: «Неужели я вижу того мальчика, которого видела в церкви, черноглазого Колю, как мы его тогда называли?..» Он улыбнулся и подтвердил мои слова. Пробыв весьма недолго, он встал и, подавая мне тетрадь, сказал: «Прошу вас иметь терпение пробежать первый опыт моего пера и назначить день, когда я могу явиться за ответом?» Я сообразила, когда буду свободна, и видя, что пиеса очень небольшая, просила приехать через день. Он не замедлил… но тут уже я его встретила совершенно сконфуженная: пиеса дрянь! Но как сказать об этом автору, по-видимому, очень умному и хорошему человеку?.. Подавая тетрадь, я что-то бормотала о переделке… об исправлении, но спасибо — он скоро вывел меня из затруднения. Взял рукопись и сказал: «Перестанемте говорить об этом. Я очень хорошо знаю, что это глупость, и прошу простить, что хотя на один час осмелился обременить вас.

Я желал быть вам представленным и, чтобы иметь на это право, наскоро набросал эти строки, а теперь прошу позволения заняться чем-нибудь серьезным и, под вашим руководством, написать что-нибудь для вашего бенефиса». Я с удовольствием приняла его предложение, и мы решили, чтобы он переделал в драму повесть Вельтмана «Манко». Он тотчас же этим занялся, приезжал почти с каждой написанной сценой читать… советоваться… и пи-еса вышла очень хорошенькая!

Бенефис мне назначали именно за то, что в П. Б., как я упомянула выше, была «слава хороша, да денег ни гроша!». Это было 14 ноября 1841 года. Потому так хорошо помню это время, что слишком много перенесла горя и треволнений в этот день! Моя милая, любимая наставница, утешительница и баловница, бабушка Ксения Ивановна, мать отца, была очень больна! Я приезжала к родителям накануне, привезла им билет в ложу. Видела, что бабушка слаба, но меня успокоили, и я никак не ожидала, что вижу ее в последний раз. Душа сильно болела, а в день спектакля еще прибавилось горя, и вот отчего.

Мочалов играл грузинского князя, влюбленного в Манко, а она уже была обручена с любимым ею бедным грузином — его играл Самарин. Надо сказать, что Моч. очень любил Ник. Вас, всегда бывал у него и в упоении вином поверял ему свою любовь ко мне. Бекл. жил на Тверском бульваре, где внизу был винный погреб. И все посещающие его офицеры, студенты и актеры в год опустошали сокровище, хранимое там десятки лет! Хотя Н. В. был очень богат, но подобные угощения, да еще взятый им на себя ремонт лошадей, чтоб только жить свободно в Москве… да вдобавок один приятель, офицер Калзаков, выпросил на спасение имения от продажи с аукционного торга, что убило бы его родителей, в доме которых Н. В. был прекрасно принят, ни больше ни меньше как 60 тыс.! Такие кусочки хоть кого разорят, и мой бедный друг должен был выйти в отставку и уехать жить в деревню для поправления обстоятельств. Это было почти одновременно и с моим выходом из театра.