Чтение онлайн

Про отшельника

Это самое трудное, вообще не представляю, как об этом писать - Господи, помилуй!

В субботу мы вместе со всеми едем на литургию в соседний монастырь молчальников (это, конечно, не значит, что они всегда молчат, просто это приоритетное состояние души; ну, и стараются не болтать попусту).

Литургия оказывается на арабском. Ничего не понятно, кроме общей структуры, но Евангелие, конечно, читают на разных языках. Справа от нас - пара женщин, одетых по-европейски (вернее, как одеваются европеизированные арабки - черные леггинсы, каблук, голова не покрыта). Пожилой араб перебирает струны арфы.

Давно замечала, с какой тоской и всепоглощающей устремленностью арабы поют "Отче наш". И сейчас тоже во всех непонятных мне мелодиях их литургии - та же тотальная самоотдача.

Сегодня день святого Марона (не путать с Мормоном). Маронитский иерарх долго говорит речь.

После литургии молчальники приглашают всех к себе. На одной из внутренних лестниц, как я слышала, висит объявление, гласящее, что этот монастырь - самый худший из всех. Это не уничижение паче гордости. Думаю, это смирение и трезвость людей, очень любящих свой монастырь.

После посиделок в гостиной, где гости в основном общались друг с другом, переходим в гостевую трапезную. На длинном столе, покрытом клеенкой - нехитрое угощение и одноразовые приборы. Я очень уважаю здешнее традиционное блюдо - морковь с чечевицей без специй и соли. "Как в больнице", - говорит Антон.

Тут есть мой коллега, но с некоторых пор я стала стесняться к нему подходить, узнав, что он отшельник. Я-то женщина, как-никак, мирская. Разве что вместе с мужем.

В первый раз мы разговорились на аналогичном приеме, но только у нас. Он говорит, что хочет оставить или хотя бы как-то ограничить иконописание, т.к. оно отвлекает от молитвы. (Мой духовный отец говорил мне то же, но не объясняя так ясно причины). Узнав, что он отшельник, я отодвинулась и спросила, не тяжело ли ему бывать в обществе, разговаривать с людьми.

– Наоборот, хорошо. Я ведь недавно в пустыне, семь лет. Надо иногда, чтобы крыша не поехала (это мой вольный перевод).

Иконы у него глубокие, но не слишком грамотные. Мне хочется рассказать ему про мозаику Марии, про вчерашнее посещение Эвен Сапира, но я забыла, как его зовут. Муж тоже не помнит. Он очень похож на моего знакомого из Москвы, благочестивого поэта Гришу - та же широкая борода, кроткие глаза, небольшой рот. Так и буду его называть.

Григорий порадовался за Марию, сказал, что она еще пишет иконы в примитивном стиле (хорошо, что я не знала и не видела - критиковать было бы не удобно), и что она и наш духовник были у него в пустыньке, как-нибудь он и нас пригласит.

Подобные любезные высказывания я обычно считаю данью вежливости и всерьез не принимаю. Но сейчас на всякий случай осторожно спросила: "А может быть сегодня, пока мы здесь? Если у вас нет других планов..."

Оказалось и впрямь сегодня.

Мы идем по монастырскому саду. Вот стела, возведенная в честь мудрецов трех религий - христианства, иудаизма и мусульманства (св. Бернарда, Раши и Саладина) - знак толерантности монастыря. Мне непонятно, почему в качестве мусульманского мудреца выбрали именно Саладина. Мало ли было мирных ученых у арабов?

– Говорят, после него умерло благородство, - говорит муж.

– Наверное, в мусульманском мире, - уточняет Григорий.

Ага, благородство! В военных ухищрениях Саладин себе не отказывал. Например, услаждать слух утомленных и измученных жаждой рыцарей-крестоносцев шумом льющейся воды в ночь перед битвой или зажечь сухую траву под копытами их коней... Но я молчу. Муж тоже считает, что на войне это в порядке вещей.

Оливы по бокам дорожки становятся реже, видны окрестные поля. Один пейзаж лучше другого. Какой выбрать? Говорили о том, что работать художнику нужно в перчатках и в противогазе (ну, хотя бы в респираторе). Недурно бы, хотя в реальности не всегда получается. Мои руки знают это.

– Вот это - древний путь из Иерусалима к Красному морю. Тут часто проходят туристы, - говорит Григорий.

Справа небольшой домик. Тот самый, к которому взбегали на холм ряды виноградных лоз. Гриша заходит, говоря: "Подождите минутку, я взгляну, все ли прибрано".

Муж мне: "Вот видишь, когда к нам кто-то идет неожиданно, ты тоже можешь попросить подождать".

Переступая через кустики то ли сорняков, то ли культурных растений и осторожно обходя грядки салата перед домиком, я думаю: "Настоящий отшельник! Я не сплю?..." Говорю мужу: "Знаешь, вот мы можем войти и ничего не почувствовать... Войти к настоящему отшельнику и ничего не заметить. Как, знаешь, на уроке иврита боялась сказать, что люблю Иешуа, а потом думаю: все равно никто не обратит внимания".

Низина в зеленых полях, а за ней - лесистые холмы. Маленькие домики селения на дальнем склоне.

Григорий вышел за нами. Показывает - вот это съедобная трава, годится в салат. Вот это - как шпинат. А ... крапиву можно в суп.

– Хочу поставить забор. А то люди приходят, любопытствуют, стучатся иногда по нескольку раз в день (Ну да, когда в Израиле каникулы... Евреи - люди общительные и любопытные).

Зашли. Довольно пустынная кухня, она же - гостиная-прихожая, чисто, вполне для хижины отшельника комфортабельно. Часовня - узенькая комната, стены сложены из камней без штукатурки, большой крест из деревянных досок. Воздух дрожит, пронизанный невидимыми токами мощного излучения.

На стене - маленькая дарохранительница, треугольная, как скворечник, едва заметно подкрашенная золотой краской. Все остальное просто - стул, стол (т.е., престол). Он объясняет: "Раз в месяц тут служат литургию, приходит священник".

– У нас тут, видите, пусто, нет икон в часовне, потому что Святые дары - как бы оправдывается, объясняя.

Часовня не кажется пустой - наоборот, тут все очень наполнено непосредственным и очевидным Присутствием. Кто бы стал тут смотреть на иконы, когда - лицом к Лицу?

– Мы можем потом тут помолиться. Или вы хотите сейчас?

Лучше бы и сейчас, и потом. И вообще бы отсюда не уходить.

Показывает нам свое жилище. "Вот здесь я питаюсь и сплю. Кровать за перегородкой. Здесь работаю" - совсем малюсенькая каптерка, инструменты на столе. И дух здесь совсем как у нас, не такой космический, как в прочих частях этого дома, не говоря уж про часовню. Да, вот нужное слово - больше всего этот домик похож на космический корабль, который несется сквозь просторы Божьей вселенной на мистическом топливе. Говорю:

– У вас тут в каждой комнате другой дух.

– Вы очень чувствительны.

– Да, есть немножко.

Думаю: а ведь и наше бунгало могло бы быть таким... Но у нас столько вещей, куда мы их денем? И где мы возьмем что-то другое, главное?

Пьем чай, заваренный на дикой траве. Я спрашиваю, трудно ли так жить? Он говорит: да, приходится все время бороться с ленью и со скукой. Это обычно для монахов. Хочется, например, посмотреть новости в Интернете. Бывают мысли уйти, найти себе что-то другое.