Чтение онлайн

Потом шел, и в душе шевелилось живое, царапающее чувство, подогретое звучащей вослед музыкой.

От этих раздумий о вновь образующемся социальном слое, точнее, социальном осадке, о современной популярной профессии и ее творческой сути меня оторвал "младой клерк лондонского Сити". Я называю так стройных молодых людей в белоснежных рубашках и темных галстуках. Они, стоит выйти в город, по нескольку раз встречаются на пути и, приветствуя тебя от имени канадской, немецкой - национальная принадлежность многообразна - фирмы, предлагают приобрести мелкий товар: чудо-фонарик, способный ярко светить, моргать и пищать, окажись он в тумане; обоюдоострые, на "раз" срезающие пятимиллиметровые гвозди кухонные ножи; неутомимый и, как утверждают, повышающий потенцию электромассажер и тому подобный шурум-бурум, как будто аналогичного добра у нас никогда не было, и вот оно приехало из-за тридевяти морей как самое сейчас необходимое почерневшим от реформ бывшим совкам. Впрочем, меня умиляют не товары, хотя я всегда с удовольствием и подолгу их рассматриваю, а дежурная улыбка предлагающих этот ширпотреб молодцев, их состояние внутренней неуверенности, будто бы они только что, после сумеречных посиделок с девочками на скамейке возле школы, где через слово отборный лагерный мат, открыли для себя возможность изысканно вежливого общения. Подвигнутые на это самосовершенствование процентом от продажи, они с трудом, но все же преодолевают неслыханный стальной зажим, словно начинающие нудисты, осмелившиеся вояжировать по городу нагишом, по самому его многолюдному центру. А что ж ты думаешь, друг "Самсунг", не так-то просто пусть и любезно, но все же приставать к первому встречному. Вот тоже новая для нас профессия. У нас ежели привяжется какой-нибудь тип, так и знай, у него нож за пазухой. Кстати, о бандитизме: сейчас и это делают профессиональнее - быстро, опустошительно и без предупредительного шума.

Но я отвлекся от своего "клерка", повстречавшегося мне уже возле самой киностудии.

– "Самсунг-электроник" приветствует вас!
– произнес он натянуто-белозубо.

– Некогда, старик, опаздываю, - приложил я руку к груди.

– Я вас не задержу, вот, пожалуйста.
– и он протянул мне яркий буклет рекламу товаров.

На обложке красовалась мадам Баттерфляй в аппетитной позе.

– Ну и сколько же за эту узкопленочную диву?
– поинтересовался я.

– Это скромный подарок фирмы, - ответил молодой человек.
– Приходите в наш супермаркет и центр обслуживания. Вот здесь адрес...

– Сенкью!
– кивнул я и почти побежал к воротам студии.

Перед тем как бросить буклет в сумку, я еще раз взглянул на раскосую красавицу. Под правым глазом у нее было написано: "Изменим жизнь к лучшему".

С этим я и очутился за забором прославленного некогда кинокомбината.

Щорсовский корпус - это старое, но добротно построенное еще в тридцатые годы здание, расположенное в самом центре обширной студийной территории. В здании этом находится небольшой по нынешним меркам кинопавильон, где великий Довженко снимал своего "Щорса". Нынче весь этот дом с высоким крыльцом и балконом на толстых прямоугольных колоннах, дом, напоминающий помещичью усадьбу, освоила независимая телекомпания "Визави".

Пока добрался до студии, нос заложило со страшной силой. Как мама в детстве говорила, не нос, а полная табакерка. Ринулся искать туалет. Мужику уже за тридцать, а он соплив, как плаксивое дитятко, обделенное подарком на новогоднем утреннике. Это у меня аллергический ринит, говоря по-научному, ему все возрасты покорны: нервная реакция зимой на мороз, в июне - на тополиный пух, а в целом - на нашу вечно счастливую жизнь. Вот жалко, что из соплей еще не придумали что-либо производить: я был бы самый богатый поставщик. Поставщик Двора Его Императорского... Нет- Его Президентского Величества!

Занятый этими "полезными" размышлениями, я забрел в здание первого съемочного павильона и открыл дверь самого крупного и некогда наиболее посещаемого общественного туалета, открыл и... Мама, роди меня назад! Что же там творилось, ой-ёй-ёй! друг "Самсунг", я не буду описывать представшую картинку. Ты все равно этого не поймешь, тут твое электронное воображение не сработает, а если и поймешь, то от этого понимания в твоем крутом лобике, чего доброго, какая-нибудь плата перегорит.

Из глубины кафельного пространства, обозначавшегося прежде как курительная комната, а ныне более соответствующего бассейну с приспущенной водой, выпрыгнул мужичок в сильно засаленной и оттого поблескивающей, словно кожаная, кепочке.

– О, привет!
– ошалело выдохнул он.

– Приве-е-ет!
– нерешительно протянул я.

– Никита, старикан, ты чё, не узнал, что ли?

И тут я догадался, что этот мужик в засаленной кепочке не кто иной, как мой коллега, актер киностудии Юрка Никуличев.

– Хо, Юрбан, разбогатеешь, - прогнусавил я закупоренным носом. Погоди, я щас.

И нырнул в зону плотной загазованности.

Юрка вызвался проводить меня до Щорсовского корпуса.

– Пойми, теоретически мы все в дерьме по уши, - рассуждал он, закуривая и предлагая мне сигарету.
– Не сегодня завтра все это национальное достояние, - он обвел рукой вокруг, - с чавканьем и хлюпаньем провалится в канализационный люк. Смотри, они всё сдают коммерческим структурам, а бабки куда? Себе в карман! У них знаешь какие зарплаты? На фиг им кино?! Наш генеральный в свое время наснимал и про революцию, и про контрреволюцию. На хрена ему, скажи, сейчас жилы рвать, когда и так от зеленых карман по шву лезет? Он щас рассусо-о-оливает о выживании в условиях рынка. И он лично классно выживает, я тебе доложу. Ха, он даже сторожить то, что еще осталось, не хочет. А пусть тащут... Кина не будет!

– Юрик, а ты-то как выживаешь?
– спросил я, выплюнув струю табачного дыма.

– И везде так, - продолжал он распаляться, не обращая внимания на мой вопрос.
– И новые слуги народа - бандиты отъявленные. Они с нас дерут налоги и жируют себе... Им хватает, и еще на всякий случай домик в Швейцарии. А то, что страна, как этот сортир... Твою мать! С валяющимися в луже батареями отопления и унитазами с проливающимся дерьмом!..

– Юрик, ну хватит, а то меня стошнит. Мне в форме надо быть: я к капиталистам наниматься иду.

– А-а-а! Ну, тогда между нами социальная пропасть. Ладно, пока.

– Да подожди! Ты где сейчас?

– А сторожем. Первый павильон сторожу. Там щас классный склад устроили деловары. Автопокрышки, итальянская мебель, тюки какие-то. Вообще, хорошая идея: удобно, просторно, не жарко. Есть еще, может, слышал, планчик Довженковский сад к чертовой матери вырубить - зафигачить стоянку для трейлеров. Заезд удобный - прямо с трассы, и фуры в первый павильон удобно загонять. Отлично! Во как нонешние лопахины-то!

– Ты же актер клевый, - проговорил я как-то виновато.
– Вон какой темперамент бешеный.

– Ну и что?
– пожал он плечами, все удаляясь от меня.
– Вот пытаюсь на "Визави" сделать свою передачу, но они говорят, сначала найди спонсора. Но у меня такая задумка... Тут скорее заплатят, чтобы это никто не увидел. Так что пока как сторож спонсирую с горем пополам пропитание своего семейства. Ладно, Никита, ни пуха...

Пришлось тихо выругаться:

– К черту!

И я ступил в кондиционированный рай телекомпании "Визави".

Охранник, обнаруживший меня в списке допущенных, как и подобает у врат рая, был сущим ангелом:

– Прошу вас, в конце коридора лестница на второй этаж... Осторожно, здесь ступенька.

Ему бы не в пятнистой форме быть, перетянутой ремнем из грубой кожи, а в каком-нибудь широком и длинном, до полу, одеянии из летящей белой ткани. И рожа смазливая. Ангел-душка!

Я вообще испытываю невероятный кайф, когда изредка доведется зайти в современный офис какой-либо фирмы, не придушенной окончательно налогами. Тело оживает, будто после контрастного душа, вся кожа дышит. Сразу чувствуешь себя достойным человеком в достойном интерьере. У меня, будто у мальчика в игрушечной лавке, начинают глаза гореть от этой мебели, вращающихся и катающихся кресел с воздушной помпой, галогенных светильников, легко и плотно закрывающихся окон и дверей с замысловато витыми, точно литерные сказочные буквы, ручками, выровненных гипсокартоном потолков и стен, обклеенных изящными обоями под мраморную крошку. Господи, можно прожить всю жизнь в дикой пещере - в хрущобе, как жили мои заводские работяги родители и живу теперь я, и думать, что ты - человек. Между тем истинно цивилизованные современные человеки располагают свои тела в обширных белокожих мягких креслах, отхлебывают душистый греческий коньяк и сыто цедят слова в игрушечную трубку мобильного телефона.