Чтение онлайн

– Вы ему очень понравились, - перевела мне девуля шепотом.
– Он предлагает вам раздеться.

– Прямо вот так?
– растерялся я и сжал итальянцу его тонкую кисть.

Зина вдруг резко скомандовала:

– Марина, переведи этому Педро, чтоб сначала выдал костюм, а то знаем мы эти мансы: сперва разденет, а потом будет полчаса шмотки подбирать да за попку лапать. Пусть дает тряпье, и мы отвалим в сторонку.
– Она грубо, по-мужски хлопнула меня по плечу.
– Он машинист-поляк. Пусть по-быстрому выдает ему форму железнодорожника и не строит тут анютины глазки, не портит нам потенциал. На фиг он нам надо?!

На протяжении этой мрачной филиппики "Педро" не сводил с меня утомленных глаз. Марина перевела очень коротко, видимо, самую суть, опуская Зинулины бесцеремонные намеки. Итальянец, чуть порывшись в костюмах, выдал засаленную старую форму железнодорожника и серое бельишко.

– Педрило долбаный!
– выругалась Зина, когда мы отошли в угол барака и я стал устраиваться возле единственного свободного ящика.

– Его что, действительно Педро зовут?
– спросил я, улыбаясь.

– Да нет, Микеле, - ответила Зина.
– А что, понравился? Ты мне смотри! Последний бабник на развод остался.

– А что, интересно пообщаться с Педро-Микеле, - засмеялся я.
– Человек, видно, просвещенный...

– Ща как дам по башке!
– не приняла юмора Зина.
– Я его тут ждала-ждала, понимаешь...

– Ой ли?
– склонил я набок голову.
– Так я и поверил. Монашка вы наша, ай-яй-яй! За окном девица - нельзя прилепиться.

– Это чё, сцена ревности, что ли?
– округлила свои зеленые глазищи Зина.
– Так я тебе прямо скажу, что если и тусуюсъ с ихним продюсером, так это только ради тебя. Ты что же думаешь, утвердить тебе двести долларов за съемочный день - это так себе, два пальца об асфальт?!

Она обиженно хмыкнула и, скомандовав, чтобы я быстро переодевался, ринулась распоряжаться массовкой: подгонять голых и выгонять из барака уже экипированных.

Я стал разбирать выданное мне барахло. Белье оказалось настолько грязным, что надевать его на тело было просто немыслимо. Я не понимал, зачем нужны эти поганые портянки. Чтобы войти в образ? Но для меня, актера с немалым стажем, такой примитивный натурализм был просто оскорбителен. Я с досадой оглянулся по сторонам. Неподалеку возилась с пацаном из массовки, подбирая ему обувь, полная женщина в летах. Оказалось, это Валя-костюмерша. У нас на студии ее так все называли, и молодые, и старые, просто Валя. Была она, несмотря на всю свою грузность, человеком весьма подвижным и веселым.

– Валентина, - позвал я.

– Аюшки?
– отозвалась костюмерша и, поставив перед своим подопечным очередную пару ботинок для примерки, выпрямилась, растирая поясницу.

– Скажите, а что, это обязательно - все свое сбрасывать? Они что, баню, что ли, снимать собираются?

– А привыкай, дорохгэнькый, - усмехнулась костюмерша и подошла ко мне.
– Мы тут увси мудисты.

– Нудисты, - мрачно поправил я.

– Ну, то ж я тоби и кажу, - захихикала Валентина, прикрывая ладонью рот.
– Цэ ж вин, Микель цэй, так требуе.

– Больной он, что ли?

– Та ни, вин трохы дивчат нэдолюблюе. А ци ж стерви того и заслухговують, я тоби кажу...

– Ну, бог с ними, мне-то как быть?

– Ты бачишь, дытына моя, вин дуже до костюму чыпляеться. Ёхго тут уси слухають, бо у нёхго якийсь там "Оскар" за костюмы е. Вин взахгали хлопэць толковый.

Я только и вздохнул:

– Ох-хо-хо, - и, ворча, начал раздеваться.
– В болоте я в "Комбатах" тонул, горел в "Возвращении с орбиты"... Теперь еще здесь вшей кормить.

– Слухай-ка, дытыно, а ты ось цю майку-то нэ знимай, - вдруг предложила костюмерша, заметив у меня под рубашкой тонкую трикотажную футболку с яркой надписью "DANCES WITH WOLVES" и унылым портретом Кевина Костнера.
– Ты йийи залыш, а звэрху вжэ цю сорочку сирэньку.

– А как же?..
– я кивнул в сторону оскароносного Микеля.

– Та хто там будэ бачиты?!
– отмахнулась Валентина.

Так мы с ней и порешили.

Дальше предстояло стричься. Для этого Зина потащила меня в следующий барак.

Новая картина, открывшаяся мне, была из серии тихих ужасов Хичкока. Впрочем, тебя, мой друг "Самсунг", уже трудно чем-либо удивить. Тем не менее послушай. Тут шла методичная, полная приглушенных звуков и шепотов работа: урчали электрические стригущие машинки, звенели о металлические расчески быстрые ножницы, и плавно падали на пыльный пол роскошные женские пряди волос: золотые, черные как смоль, русые, каштановые, выкрашенные под ярко-рыжие, а то и выбеленные до синеватой седины. Женщины в лагерных полосатых робах, заполнившие барак, были весьма печальны. Оно и понятно: трудно быть веселым, когда стригут тебя на потоке, как обреченную овцу. Впрочем, наверное, стрижка шерсти выглядит более оптимистично и жизнеутверждающе. А здесь неумолимые, точно надзирательницы, и бойкие на руку и язык гримерши-парикмахерши изредка перекликались, массовка же уныло безмолвствовала: помалкивали те женщины, что ожидали у стены своей участи, и те, которых уже оболванили под нулевку, тоже молча толкались перед осколком зеркальца. Разноцветную горку волос собирала в угол щеткой хмурая бабка в белой косынке с вылинялыми цветочками и синем рабочем халате, натянутом прямо на пальто.

Коротко перекинувшись с гримершей, Зина вернулась ко мне и предложила:

– Пошли покурим. Щас массовку обкорнают, тогда тебя. Так, немного, не бойся, на затылке надо на нет свести.

Скрипнув тяжелой, обитой жестью дверью барака, мы вышли на улицу. Все-таки уже чувствовалось дыхание приближающихся октябрьских холодов. Трепетали на легком осеннем ветерке тронутые желтизной тонкие острые листики на склонившейся к самой земле раскидистой иве. Октябрь встретит полностью желтенькой. Хорошее имя этому месяцу в украинском языке дано, точное жовтэнь.

Мы шли вдоль барака. У его стены была рассыпана соль - та самая, о которой говорил доставивший меня сюда водитель, соль, имитирующая снег, - и казалось, эта декорация еще больше охлаждает осенний воздух. Я затянулся сигаретой, зажегся согревающий душу огонек:

– И как это они соглашаются вот так вот, налысо?..

– Смешной ты, - хмыкнула Зина.
– Им же платят по пять баксов за съемочный день. Они же за десять дней размер своей месячной зарплаты набирают. На воле-то, то есть в жизни их обычной, им же не платят ни фига. У нас же ничё не работает, а если и пашет какая-нибудь дохлая контора, так ведь государство наше, прибацанное своей разбудовой, зарплату задерживает. По полгода, бандиты, не платят! А тут каждый день - талончик, а через десять - получите ваши "шпроты", пятьдесят баксов с вычетами. Да они со всей своей радостью. Знаешь, сколько тут желающих? Надоели, за одежду цепляются...

Мы медленно шли вдоль длиннющей стены барака, и, старательно ступая в соль, я все хотел, чтобы она, как снег, захрустела.

– Да-а, - вздохнул я после паузы.
– Итальянцы денег не жалеют.

– Ну ты даешь!
– прыснула Зина.
– Ты, Никита, просто как мальчик-девственник: родился, удивился - так и остался. Да итальянцы здесь за гроши картину снимают! Они и приехали-то сюда именно потому, что Энрико, продюсер ихний, не слишком денежный. Даже в Польше знаешь сколько человеку за массовку платят?.. Пять долларов в час. А у нас за эту фигню он будет тебе сутки пахать. И главное, делай с ним что хочешь. Наши на все согласные - они ж выносливые, как эти...