Чтение онлайн

Дальше он закурил две сигареты мапачо и одну протянул мне, чтобы я тоже ее покурила.

— Только дым глотать не надо, — предупредил он.

— Сигареты мапачо — это обязательно? — на всякий случай уточнила я.

Курить мне никак не хотелось, хотя я уже знала, что мапачо — совсем не те сигареты, которые поступают на прилавки наших магазинов. Сигареты, свернутые из мапачо — то есть, если грамотно его называть — из nicotiana rustica — в отличие от коммерческих сигарет, не содержат химических добавок, и как я позже узнала от Вилсона (моего последующего курандеро), даже не вызывают привыкания и зависимости. И это несмотря на то, что содержание никотина в них в 15–20 раз выше по сравнению с обычными сигаретами.

В ответ на мой вопрос дон Хуан покивал головой, что да, таки покурить их придется: дым мапачо — часть церемонии, и применяется в очистительных целях. Тогда я сделала пару затяжек. На вкус дым оказался неожиданно приятным, совсем не такой, как у промышленных сигарет, но все равно курить я не была настроена, пусть даже с магическими и очистительными целями, так что я быстро вернула тлеющую сигарету мапачо дону Хуану.

Но при этом подумала: какая замечательная находка для моих курящих друзей! Надо будет не забыть с ними этим наблюдением поделиться: сколько всего в них удачно соединилось. И привыкания нет, и на вкус подходящие, не говоря о том, что и магическую защиту обеспечивают. И все это — в одной удобной упаковке под названием «мапачо».

Дальше дон Хуан тихонько запел икаро, налил в стеклянный стаканчик немного аяуаски и поднес его поближе к глазам. Заглянул внутрь, подумал немного, но ничего больше доливать не стал, а только сказал:

— Я немного налил. Вы принимаете аяуаску в первый раз, и мы не знаем, какая у Вас может быть реакция, — и c этими напутственными словами вручил мне стаканчик.

Я согласно покивала. Это верно, что не знаем, — подумала я и тут же с решимостью неофита, который пока еще слабо представляет, какими последствиями чреваты его действия, залпом выпила находящийся в стакане напиток.

По части его вкуса готова я была к самому худшему: он обычно вызывает такие серьезные нарекания, что ни один из прочитанных мной авторов, взявшихся его описать, не нашел ни одного доброго слова в его защиту.

Может быть, именно потому что я была готова к худшему, худшее не наступило. Вкус как вкус, — выпив содержимое стаканчика, решила я. — Отвар растения все-таки, не вишневая же наливка. Бывало, я пила отвары и настойки с еще худшим вкусом. В Панаме, например, варила листья balsamino — через 15 минут цвет отвара становился изумрудно-зеленым, а вкус — ну просто непередаваемо противным. А тут вкус как вкус. Совершенно обычный, растительный. Какие к растению могут быть претензии — особенно если знать, с чем для сравнения провести правильную параллель. С balsamino, например.

Выпила. Сижу. Жду. Чувствую, что выпила мало, но кто его знает, может быть, раз уж один раз выпила, то больше добавлять нельзя, так что больше и не прошу. Молчу. Тогда он говорит:

— Минут через пять аяуаска начнет действовать.

И продолжает петь икарос, одна песня перетекает в другую. Я их не понимаю, он поет на своем родном языке. Темно — ничего не видно, ни внутри малоки, ни снаружи… тихо и даже холодно. Только красные огоньки мапачо вспыхивают, когда он и сын затягиваются сигаретами. Набрав в легкие дым, дон Хуан сначала складывает мои ладони вместе и дует внутрь дымом, потом складывает мне вместе ступни ног — подошва к подошве — и тоже дует внутрь. Потом выпрямляется и прикасается губами к макушке моей головы — получается это у него как-то очень бережно и нежно — и тоже выпускает туда дым.

И вдруг… вдруг все началось. Неожиданно перед закрытыми глазами прямо из темноты, из пустоты, из небытия возникли и вспыхнули сказочные видения; нет, даже не вспыхнули — они взорвались многогранными цветами, и были эти цвета завораживающими и неземными по своей красоте.

Надо сказать, что к увиденному я оказалась совершенно неготовой, в смысле, тематика моих видений застала меня врасплох.

Есть определенный спектр видений (пусть даже и с некоторыми вариациями), возникающих перед реципиентом аяуаски; эти видения достаточно типичны и вполне предсказуемы. Местные жители рассказали, что видят змей, зверей из семейства кошачьих, птиц, реки — вот, в основном, и все.

Меня же забросило в мир архитектурных форм, и этот мир состоял из дворцов, и ничего другого в нем не было.

Но почему дворцы, а не что другое? Ну надо же… все не как у людей… дворцы почему-то какие-то… при чем тут дворцы? Откуда они вообще взялись?

Но долго над этим в тот момент я не задумывалась, потому что возникающие внутри меня видения (внутри меня, то есть, в чидакаше) были фантастически красивы. Перед моим внутренним взором проносились модели дворцов — причем их самые замечательные образы, которые гений человеческого прозрения пронес в наш проявленный мир, а потом упорным трудом воплотил в материальные формы, чтобы они стали доступны нашим органам чувств — ведь их осталось у нас всего пять.

Глядя на эти видения, я совершенно отчетливо узнавала отдельные элементы архитектуры Венеции и дворцов Альгамбры, индийских мавзолеев и крепостей Раджпутов, но когда я немного в этом новом для меня мире видений освоилась, то стало совершенно ясно, что ни одно из них не являлось отражением нашей материальной реальности — ни одно из увиденных мной величественных строений в нашем реальном и объективном мире не существовал.

Я тогда даже на секунду отвлеклась от видений и подумала: а может быть, они явились прямо из мира возможных вариантов? Например: у всех воплощенных в нашем мире дворцов были прототипы, и вот их отвергнутые варианты никуда не исчезли, а, наоборот, хранятся в информационном поле. И когда мы погружаемся в измененное состояния сознания, становятся нам доступны в качестве видений.

Но с такой же вероятностью можно было предположить, что эти дворцы выплывали не из запасников вариантов, а были просто чьей-то фантазией на свободную тему. Но если это была фантазия — то чья? Точно что не моя. Я от архитектуры весьма далека, глубокими знаниями в этой области не обладаю, над проблемами и судьбами архитектуры особо не задумываюсь. Так, по мелочам… читаю книги, путешествую, вижу многие шедевры воочию — но и только. А тут, несмотря на определенную свободу, фантазия воплощалась, тем не менее, в рамках устоявшихся архитектурных традиций: дворцы были точно и четко привязаны к конкретным историческим эпохам и архитектурным стилям.

Поэтому сама бы я никогда и ни за что не смогла бы сложить за доли секунды бесчисленные и разрозненные детали в законченные, целостные и идеально-совершенные архитектурные комплексы — наподобие тех, что проносились передо мной в чидакаше.

И все это сопровождалось совершенно отчетливым, но нелогичным и нерациональным ощущением, что парадоксальным образом аяуаска принесла в мой мир нечто несуществующее, и в то же время несомненно реальное.

Впрочем, разглядеть поближе и поподробнее открывшиеся мне шедевры мирового зодчества я — к своему громадному сожалению — не могла: один дворец мгновенно сменялся другим, как если бы они появлялись из быстро тасуемой колоды изображений — и как бы я ни хотела остановить каждое из этих прекрасных мгновений и насладиться им — оно мне было неподвластно.

Действие аяуаски между тем продолжалось, и мне стало интересно: а что еще происходило со мной, пока я наблюдала свои дворцы. Но вроде бы ничего в моем восприятии внешнего мира не изменилось, и я полностью отдавала себе отчет в том, что по-прежнему нахожусь в залитой темнотой малоке; что мой ум, руки и ноги — все это было при мне, и что все действовало как обычно.

Так что, похоже, аяуаска у меня ничего не забрала, а только расширила границы моего присутствия в этом мире. Она добавила в него видения запредельной красоты, вызвала ощущение безграничного восторга: он рождался от понимания личной сопричастности всему сущему, от понимания, что непостижимая гармония этих архитектурных шедевров — это и есть я сама. Понимание этой истины было совершенно естественным потому, что, кроме меня, ничего и никого другого в мире видений, созданном аяуаской, просто не существовало.