Чтение онлайн

— Сельва вокруг нас — первичная. Тысячи лет ушло на ее создание — тысячи лет. Другой такой в мире нет — и уже не будет. Столько растений, и бабочек, и птиц, и животных… все уникальные… все. Многие владельцы сельвы сейчас вырубают ее — а все для чего? — он неодобрительно хмыкнул. — Чтобы расчистить себе участки под ананасы да под юкку… все на продажу идет. Так первичная сельва постепенно и исчезает с лица земли — день за днем. Мои же соседи ее и уничтожают — а я этого делать не стану: все оставлю, как есть — чтобы животным было где жить, а растениям — расти.

Говорил он неторопливо, с паузами, но чувствовалось, что мысли свои он уже обкатал в голове не раз.

Однако пока центр целительства был в проекте, а строительство — в процессе. В практическом плане это выражалось в том, что на второй этаж дома можно было попасть только по узкой приставной лестнице — весьма ненадежной на вид: она была сколочена из тонких стволов молоденьких деревьев. Увидев ее, я тут же стала прикидывать, какие у меня будут шансы к отступлению: как же я буду спускаться по ней, когда выпью аяуаску? координация движений ведь будет затруднена… Но тут, как показали дальнейшие события, я сильно погорячилась. Затруднена… как оказалось, о координации не пришлось заботиться вообще, потому что координировать оказалось нечего ввиду невозможности совершать сами движения.

Второй этаж здания подпирали очищенные от коры крепкие, крупные и уходящие глубоко в землю стволы специально подобранных для этого деревьев из особых сверхпрочных пород. Они должны выдержать не только вес второго этажа и всего, что в нем находится, но еще и противостоять контакту с землей и не поддаваться гниению, даже во время сильных и частых дождей.

Но думай — не думай, а других альтернатив вхождения в дом, так же как и выхода из него, не было. Я забралась по хлипкой приставной лестнице на второй этаж, выпрямилась и прошла по неогороженному деревянному настилу. Если его со временем оградить перилами — что и предполагалось сделать, то по периметру второго этажа образуется романтический балкон.

— После того, как выпьешь аяуаску, звезды начинают ярко светиться разными цветами, — сказал Вилсон. — Красиво… Отсюда на них хорошо будет смотреть.

Я осторожно подошла к краю неогороженной платформы и на всякий случай посмотрела на небо, но на нем пока для меня ничего не загоралось и не светилось. Оно и понятно, он же сказал: после того, как… Потом подошла к открытой двери и заглянула внутрь.

Комната была громадной; высоко вверх уходила острая пальмовая крыша; из-за полумрака комната казалась изнутри еще выше, чем снаружи. Она сразу приятно поразила тем, что была живой и ухоженной, а удивляло это потому, что в ней никто, за исключением летучих мышей, не жил. Более того, надо отметить, что в свете их присутствия комната поражала своей чистотой и ухоженностью еще даже больше. Где-то высоко под крышей попискивали вышеозначенные и невидимые в темноте мыши, приятно пахло свежераспиленным и некрашеным деревом.

Комната была пустой, за исключением нескольких разноцветных пластиковых ведерок и тазиков, стоящих вдоль стены — они активно шли в дело во время церемонии — и лежащего на полу у дальней стены большого матраса. Он был аккуратно заправлен голубым одеялом — даже издалека было видно, какое оно было мягкое и чистое. Над ним Вилсон позже вечером повесил роскошную москитную сетку — это мне напомнило королевский полог из замков Луары, только гораздо лучше, потому что в джунглях он гораздо нужнее и намного функциональнее, чем в замке, стоящем посреди Европы.

Как единственную женщину в экспедиции, да еще и грингу, что рассматривалось не просто как бытовой дефект, а как недостаток, возведенный во вторую степень, меня, то есть наислабейшего члена экспедиции под эту сетку-полог на ночевку и определили. Ну кто бы с этим решением спорил — есть все-таки свои радости и для женщин в стране победившего мачизма. Достающиеся ей в ходе раздела зон влияния москитная сетка и мягкий матрас, например.

Вскоре после того, как мы поднялись в дом, Вилсон принялся активно мести платформу, окружающую второй этаж, но потом его внимание переключилось на установку москитной сетки, и процесс подметания прервался, так что я взялась завершить начатое. Хотя зачем он подметал — сказать трудно. Все, как по мне, и так было предельно чисто. Оставалось только предположить, что его подметание носило не иначе как ритуальный характер.

Начали мы церемонию в восемь вечера. За деревянными стенами дома, покрытого пальмовыми листьями, несмотря на ранний вечерний час, стояла уже непроглядная ночь; в ней гулко верещали невидимые обезьяны и хрипло кричали загадочные птицы. Внутри дома, конечно, было тише, но под пальмовой крышей тоже кипела своя жизнь — там активно и требовательно попискивали летучие мыши. Судя по их напряженному и многоголосому писку, мышей было много. Вследствие чего я периодически поглядывала наверх с некоторой опаской.

— Они питаются фруктами и насекомыми, чего их бояться, — с видимым удовольствием от осознания своего героизма подбадривали меня мои спутники-мужчины.

Именно что питаются. Почему и хотелось на всякий случай уберечься от продуктов их жизнедеятельности. Иногда мыши молчали, но чаще всего обменивались репликами, общий тон которых очень походил на выяснение отношений в ходе слабо тлеющего, но неумолимо разгорающегося конфликта. Особой изобретательностью в менеджменте конфликта они, похоже, не отличались и потому выясняли отношения все время примерно по одному и тому же сценарию, что сильно напоминало сцены из жизни людей. Пара прошедших на моих глазах циклов взаимодействия участников мышиного социума дали достаточное представление о динамике их общения, после чего несложно было отслеживать его различные стадии и даже прогнозировать исход.

Выглядело это так. По мере того, как выяснение отношений набирало обороты, частоты реплик, которыми мыши обменивались, постепенно становились все выше и выше, и общая обстановка угрожающе накалялась, словно это была склока в пресловутой коммунальной кухне времен Ильфа и Петрова. Когда ее участники выходили на финишную прямую и рукопашная — условная, конечно — казалось неизбежной, я заметила, что в разборки непременно вмешивалась Главная мышь. Что интересно: непререкаемый голос авторитета раздавался, только когда взаимный обиженный писк мышей достигал одной определенный частоты, всегда одной и той же. Наверное, на этой частоте срабатывал какой-то пусковой механизм, который приводил в действие аппарат местной власти. Его полномочного представителя я про себя тут же прозвала «авторитетом».

То, что это была мышь-авторитет, всякому было ясно, не только мышам — стоило только услышать, какой звук она умела издавать для подчинения и обуздания. Звук был короткий и цепеняще-властный. На человеческий язык его можно было бы перевести как «цыц!», но этот перевод, как Вы понимаете, будет страдать определенной недосказанностью. Да и потом, дело ведь не в том, что сказать, а в том, как это сделать. И что удивительно — или, наоборот, неудивительно: после этого окрика бурлящие страсти склочных разборок враждующих сторон затихали — мгновенно и безропотно, летучие мыши тут же успокаивались, как будто их обесточили — и воцарялась тишина. До наступления следующего цикла.

К аяуаске индийские племена здесь любовно обращаются не иначе, как к «Растению-Учительнице». Или еще называют ее «medicina», лекарством. Некоторые западные исследователи от них не отстают и уважительного называют аяуаску энтеогеном. Под этим они имеют в виду растение — я говорила, да? — которое раскрывает в человеке божественное начало.

Но мой второй опыт общения с аяуаской сложился непросто. Значимость произошедшего прояснилась только некоторое время спустя, и как только это произошло, меня невероятно удивило, как можно было не увидеть такую очевидную вещь с самого начала.