Айгирская легенда
Шрифт:
Ребята сели за расчеты. Шутить нельзя, хитрость можно побить хитростью, то есть умом. Одна голова хорошо, а сорок пять лучше. Был тщательно разработан план «операции». Ребята отремонтировали инструмент, завезли стройматериалы. Переговорили с крановщиком. Бядов ходил по стройплощадке и в открытую смеялся над ними: вы что, шуток не понимаете? Да разве можно осилить в такой срок новую трубу, хотя бы и на готовом фундаменте и при наличии блоков? Ребята, решившись, делали все молча. Именно тогда-то они и почувствовали себя настоящими инженерами. Чья возьмет?
Утром, когда был пущен «секундомер», Бядов сказал Санкину: если они уложатся в срок и качество будет отличным, не хорошим, а отличным! — то он, Бядов Владимир Иосифович, ветеран транспортного строительства… откажется от своего инженерного звания!
— Ого! — сказали ребята, узнав о словах Бядова. Значит, борьба не на жизнь, а на смерть. Бядов ушел в Инзер.
Через три дня вернулся. На объекте никого не было. Зато была труба. И положенные автографы: «УАИ. «Сокол»…» И дата. Бядов посмотрел на часы. Труба смонтирована досрочно. Долго осматривал ее. И с внешней стороны, и внутри. Щупал рукой швы. Проверял заливку изоляции. Все чисто, аккуратно — не труба, а игрушка!
Бядов направился в лагерь. Ребята готовились к прощальному костру. Бядов нашел Санкина в столовой. В окружении парней и девушек Санкин играл на гитаре.
Бядов вынул завернутую в газету бутылку коньяка и поставил на стол — перед Санкиным.
— Молодцы! — сказал Бядов и пожал Санкину руку.
А звание? Бядов молчал. Санкин наседал:
— Вы человек слова, как же насчет звания? Бядов же пошутил тогда, а тут серьезно?
Санкин не сводил глаз с Бядова. Ждал, выбивая резкие аккорды.
Красочная пузатая бутылка пошла по рукам. Разглядывали этикетку, взбалтывали, смотрели на просвет, нахваливали коньячок: не поскупился шеф, пять звездочек, армянский, с медалями… Жалко такую драгоценность разбивать, жалко…
Бядов молчал. Но все видели, как дрогнули его плотно сжатые губы. Медленно рождалась улыбка. И суровое лицо, копченое-перекопченное на солнце, подобрело. В зорких глазах заиграли светлячки. Вот-вот бросится обнимать Санкина… Переживает человек, Владимир Иосифович. Но чубчик, коротко остриженный, выступающий ершисто, придавал всему его облику что-то мальчишеское, озорное.
В столовую сбегались со всего лагеря. Слух пронесся: «Бядов пришел отказываться от своего инженерного звания!..»
Нет, Бядов не был посрамлен. Хоть студенты и положили его по всем правилам на обе лопатки, но ему было хорошо с ними. Он был… счастлив. «Лишив» его инженерного звания, студенты досрочно присвоили это звание себе. Все были в выигрыше. И они. И Бядов. Еще одна труба сверх плана!
Бядов смотрел на ребят и думал: «Привык к вам, неужели придется расставаться? Неужели больше никогда, никогда вас не увижу, родные вы мои, «соколята»…
Санкин ударил по струнам и запел:
Небывалые просторы манят нас, Небывалые красоты щиплют глаз… Мы приехали сюда не отдыхать — Белорецк — Чишмы дорогу пробивать!«Соколята» дружно подхватили…
«Земля Санкина» — это будущее, которое уходит в Легенду…
Путешествие восьмое
«БЕЗУМСТВУ ХРАБРЫХ…»
Мы едем по новой дороге.
…Он шел по горам. Разбил ноги о камни. Ноги перевязали бинтами, дали лапти. Шел по горам в лаптях. Бросился в атаку, зная что патронов нет. Разноженный клинок и крик «Ура!» — все вооружение. Да еще мечта, которая толкала вперед, на борьбу со старым ненавистным миром.
— О чем мечтали, сбылось?
— Своими глазами видим — сбылось. Теперь бы только жить да жить.
— Через столько лет найти свою любовь?
— В 1918 у нас вышло как в песне: ему — на запад, а ей — на восток.
— Все мы, молодые, должны исповедоваться у старших.
— Это так. Иначе в мире что-то нарушится и прервется.
Малый Инзер затерялся среди кустарника и деревьев, поблескивал кусочками разбитого зеркала. Речушка хоронилась под скалой, слева от насыпи. Разгуляться ей было негде.
Горы слева отодвинулись, и речка неожиданно пропала. Видимо, ушла вместе с горами, привыкшая к каменной жизни и холодку.
Горы с правой стороны тоже попятились, но держались вблизи полотна, то и дело набегая отвесными срезами, скалами, утесами.
Солнцу — волюшка! Заполнило все свободное пространство. В вагон врезалось плоскостями лучей, ударило в спящих. Пассажиры зашевелились. Быстро прошла с веником проводница. Потом вернулась, держа в руках и под мышкой с десяток пустых бутылок из-под фруктовой воды и пива.
Вдруг слышу детский голосок: «Мама, смотри, смотри!..» Девочка прильнула к окну. И пассажиры, те, которые не спали, потянулись к окнам.
Чередой идущие скалы, как заводские трубы, прямо над крышей вагона. И голубое небо. Дорога огибала гору, и скалы словно падали одна за другой. Осталась высокая крепость с террасками и выступами. На самой верхотуре — сосенка. Она наклонилась тонким стволом с реденькими веточками-штришками, отпечаталась темной былинкой на небе, предоставленная ветрам, повисшая над пропастью, одинокая, беспомощная и в то же время величаво-божественная. Она была, видать, крепкая и цепкая, жила своей гордой независимой жизнью, вызывая у людей и сочувствие и восхищение.
Зачем она туда забралась? Как смогла пустить корни в камнях? Во имя чего борется за жизнь?
Хочется растормошить тех, кто еще спит: «Не прозевайте!» Впрочем, они еще увидят не одну такую сосенку или березку, когда, помешивая ложечкой чай в стакане или наливая пиво, будут поглядывать в окно. А юркая, любознательная девчушка еще не раз прокричит на весь вагон: «Мама, смотри, смотри!»
Юша. Манява. Улу-Елга.
Где-то здесь памятник машинисту Рябинину, который боролся с горной кручей, спасая машину. А тут студенты отряда «Монолит-75» копали котлованы под опоры. Грунт — камень, плитняк. В руках отбойные молотки, короткие ломы, лопаты. Глубина около четырех метров. Диаметр полтора метра. Не развернуться, не размахнуться. Духота, пыль, пот. Наколотый плитняк складывали в ведро и дергали за веревку. Ведро вытягивали и снова опускали. Техники для такой работы еще не придумали. Есть машины только для мягких грунтов.