Азазель
Шрифт:
— Марта!
— Да, отец мой, я уже давно тебя жду.
— Чего тебе нужно?
— Присядь, отец мой, прошу тебя.
Я сел, не глядя на нее. Слезы наворачивались на глаза, но я сдержал их. Марта молчала… Когда наше молчание стало затягиваться, я взглянул на нее и увидел в ее глазах готовые пролиться слезы. Черный цвет платья подчеркивал белизну лица, на котором застыло выражение детской чистоты. Вглядевшись, я вдруг почувствовал, что Марта настолько непорочна, что не могла совершить то срамное дело, о котором я думал, и что если бы она была падшей женщиной, то, наверное, Господь лишил бы ее ангельского образа и наделил обликом шлюхи. Будь она такой вертихвосткой, разве нужно было бы ей домогаться меня и сидеть сейчас передо мной в таком непорочном молчании, овеянном ароматом целомудрия? Не может лгать этот ее пленительный и одухотворенный образ, подобный Деве Марии…
Марта подняла голову и произнесла, печально глядя мне прямо в глаза:
— Гипа, прошу, не обижай меня. Несправедливость жестока, а я в своей жизни видела много жестокости.
— Ты уединялась в палатке с этим человеком, Марта, и пела для него ночью?
— Я все тебе расскажу.
И Марта, прежде чем расплакаться, со всей откровенностью рассказала мне, что в тот день перед закатом глава каравана послал ей с одним из своих слуг три платья, мешок пшеницы и мешок сушеных фруктов. Слуга сказал, что это подарок от главы каравана тем, кто живет по соседству с благословенным монастырем. Так сказал слуга. А после захода солнца он снова появился и сообщил, что от соседей они узнали, какая она замечательная исполнительница песен гончаров и горшечников, которые в этих местах называют «кукийюн», а они как раз устраивают праздник для монахов и жителей здешних мест в честь излечения их господина.
Марта на мгновение замолчала, а затем продолжила свой рассказ:
— Этот человек сказал, что, если я приду к ним спеть, глава каравана заплатит мне деньги, так что я пошла к ним вместе с тетей и стала петь. Как ты знаешь, Гипа, «кукийюн» — достойные песни, в них нет ничего непристойного. На празднике присутствовали многие монахи из монастыря и дьяконы, а еще — жители тех домов, что стоят рядом с монастырем. Я и тебя ожидала там встретить и постоянно выглядывала в толпе, но ты не появился. Когда праздник закончился, глава каравана подвел нас, меня и тетю, к своей палатке. Он вошел внутрь, а мы остались ждать снаружи. Через некоторое время он вынес платья для меня и для тети и еще дал мне денег. И мы возвратились в свою хижину, где оставались до следующего дня…
Марта рассказала все это, и слова ее звучали совершенно искренне. Закончив, она потупила взгляд, и из глаз ее закапали слезы. Я не выдержал и заговорил, чтобы утешить ее:
— Мне-то сказали, что ты пошла с ним, и я подумал…
— Не думай обо мне плохо, Гипа.
— Ах… Ты стала звать меня по имени!
— Прости, я забылась… Но я счастлива, потому что ты думал обо мне, пусть даже так плохо.
— Счастлива, Марта?
— Да, потому что твои оскорбительные мысли говорят о том, что ты любишь меня так же, как люблю тебя я.
Она вдруг вскочила и выбежала из библиотеки, оставив меня в таком состоянии, о котором ведал лишь милосердный Бог, скрытый за своими высокими небесами.
Лист XXIV
Бесконечность обожания
Любовь с удивительной силой обрушилась на меня, и я оказался над ней не властен. Я не смог выдержать этого натиска… Да и какой человек вынесет, когда его душа мечется меж горящих долин ада и душистых лугов рая?! Какое сердце не растает, овеянное сначала слабым ветерком благоуханного увлечения, а затем порывами пламенной страсти; напоенное ароматом цветов и дымом пожарищ, ночной бессонницей и дневной тревогой?! Что мне делать с этой любовью, которая, словно буря, налетела оттуда, откуда я не ждал, и разверзлась надо мной? Счастлив ли я оттого, что Марта любит меня, или боюсь ее любви?.. Будут говорить, что я совратил ее или, того хуже, что она соблазнила меня. Мне ни за что не укрыться от любви: Марта, произнеся лишь одно слово, высекла ее как искру, и любовь превратилась в обожание. А я неопытен в странствиях по дорогам обожания.
В тот день Господь был добр ко мне — никто не потревожил моего уединения, кроме дьякона, который зашел после полудня сообщить, что идет за мальчиками. Я ответил, что сегодня репетиции не будет, пусть они отдохнут. Видимо, он и Марту предупредил об этом, потому что в урочное время она не появилась. Всю вторую половину дня меня распирало желание увидеть ее, и после молитвы девятого часа я сказал настоятелю, что необходимо начать высаживать лекарственные травы, поскольку сейчас как раз подходящее время для посева. Он одобрил мой замысел и дал двух монастырских служек в помощники для расчистки земли. К нам также присоединились дьякон и еще один мальчик… Когда Марта увидела меня, идущего по направлению к хижине, ее лицо озарилось светом любви, а мое сердце рванулось к ней навстречу. Издали она крикнула: «Здравствуй, отец мой!», а когда мы остались наедине, прошептала:
— Мне не терпелось увидеть тебя, Гипа.
Дьякон, стоя на плоской, как блин, террасе, нависающей над хижиной, прокричал, что земля здесь уже подготовлена и прекрасно подходит для посева. Я пояснил, что нам понадобится еще несколько участков примерно такой же площади, поднимающихся один над другим, наподобие Вавилонских садов, на что он глупо хихикнул:
— Что за Вавилонские сады такие? Вавилон-то далековато отсюда будет!
На следующий день один владелец большого хозяйства, который был первым вылеченным мною больным, прислал двух опытных земледельцев, давно живущих в этих краях, и трех рабочих. За три последующих дня они подготовили всю землю вокруг хижины, устроив на ней пять больших террас, как я и задумывал. Посередине каждой террасы прорыли желоб, чтобы с вышестоящего уровня вода могла стекать на нижний. Воду мы решили брать из каменных цистерн на западной стороне монастыря: в них каждую зиму скапливается дождевая вода и стоит до следующей зимы. Этого должно было хватить, тем более что для тех трав, что я собирался выращивать, много воды не требовалось.
По краям террас мы высадили саженцы кустарника, имевшего густые корни, которые должны были защитить границы участков от разрушения в период зимних дождей. Работы были закончены перед самым закатом, и перед нами открылся великолепный вид. Марта выглядела очень довольной. Когда рабочие ушли, она подошла ко мне и, почти касаясь меня плечом, сказала:
— Наша хижина посреди этих террас кажется каким-то райским дворцом.
Я молчал, не зная, что ответить ей на это, а она, глядя мне прямо в глаза, произнесла слова, от которых я потерял рассудок:
— Я очень люблю тебя, Гипа! — прошептала Марта и помчалась к своей тете.
Переполненный любовью, я словно парил на крыльях ангелов, когда поднялся к монастырским воротам, быстро пересек двор, опасаясь встречи с кем бы то ни было, и закрылся в келье. В голове, не переставая, звучали слова Марты: «Я очень люблю тебя…»
В ту ночь я заснул глубоким сном, одно радостное видение сменялось другим, и в каждом из них присутствовала Марта. На утро я проснулся другим человеком, совсем не тем, кого знал раньше.
Два дня я не проводил музыкальных занятий, а в четверг утром настоятель поинтересовался, на какой день намечено исполнение псалмов в церкви.
— Мы будем готовы, отец мой, в будущее воскресенье, — ни минуты не поколебавшись, ответил я, и лицо настоятеля просветлело от удовольствия.
В тот день Марта по обыкновению пришла раньше всех. Я не видел ничего дурного в том, чтобы мы, дожидаясь остальных, расположились в дальнем углу библиотеки. Марта была одета в черное бархатном платье, украшенное на рукавах блестящей красной лентой из шелка, шедшей от воротничка до манжет. Такая же лента окаймляла подол платья и лиф. В этом наряде Марта была похожа на одну из принцесс, которых я в детстве видел во сне, или на ангела, являвшегося мне в видениях в минуты просветления.
Прежде чем сесть возле меня, она сообщила, что по пути сюда встретила настоятеля и спросила его, годится ли ее наряд для исполнения псалмов, и он благословил ее… А потом добавила:
— И теперь у тебя уже не будет повода возражать против моего платья, хоть оно и облегает в груди, делая из меня красивую женщину.
— В этом платье или без него ты самая прекрасная женщина, из всех когда-либо живших на земле.
— Какие приятные слова! От них легко потерять голову… Но постой, почему ты не сказал, что велел караванщику подарить мне эти наряды? Я узнала об этом вчера от настоятеля.