Чтение онлайн

Настоятель вернул меня на землю, проговорив, что ночью напишет послание, так что я смогу выехать завтра на заре, после службы. Я испросил позволения удалиться в свою келью.

По дороге я ни с кем не общался, ноги с трудом подняли меня по лестнице… Я запер дверь, но лампу зажигать не стал. Посидев немного в темноте, я лег на пол и, закрыв глаза, увидел Марту. Она была грустна. Я закрыл лицо руками — и увидел умирающую Октавию… Затем мне привиделся Несторий, бредущий с опущенной головой в окружении солдат, на лицах которых застыла суровость… А после на вершине горы Кускам я узрел самого себя, одинокого.

Отойдя от короткого сна, я встал, охваченный страхом, источника которого не понимал. «Пойти сейчас в церковь? — подумал я. — Может быть, там я смогу почувствовать себя защищенным? Вечерние молитвы уже наверняка начались… Среди людей страхи рассеиваются; ничто так не возбуждает страх, как одиночество. Или отправиться к Марте, чтобы сгладить трещину в наших отношениях, а потом пасть ниц у ее ног?.. Интересно, Марта по-прежнему спит в кровати, так шатавшейся под нами два дня назад, или, подобно мне, укладывается на полу?.. Я ведь почти ничего не знаю о ней, не знаю, что творится у нее внутри. Я вообще мало что знаю, все больше блуждаю по поверхности и не погружаюсь в глубину. Наверное, мне просто страшно заглянуть в себя и понять, кто я на самом деле… Все, что во мне есть, — наносное: мое крещение, монашество, вера, стихи, чувства, мои медицинские познания, моя любовь к Марте… Я — это сплошное сомнение! А сомнение — это враг веры, как дьявол — супротивник Бога.

Сумрачной была моя ночь. И посреди этого сумрака на языках пламени моих странных и опустошающих видений горел я… Как мне хотелось прийти к Марте и забыться в ее объятиях или подняться на возвышение, с которого настоятель читал народу свои проповеди, а затем, раскинув руки, собраться с силами и полететь к Несторию. «Он сейчас наверняка пребывает один в молитве и непременно обрадуется, увидев меня…» — думал я. Мне захотелось снова стать ребенком, чтобы у меня была другая мать, не такая, как настоящая, и другой отец, похожий на моего; и была большая семья, которая гордилась бы мной всякий раз, когда слышала мои новые стихи… И две жены, которые любили бы меня: одна такая, как Октавия, а вторая — как Марта… А может, лучше стать скалистым голубем — простым и непорочным? Я бы заигрывал с какой-нибудь голубкой, которая окажется ближе всех, а потом мы бы вместе улетели… Странные мысли словно обволакивали меня и тянули в глубокую пропасть, из которой не выбраться. А может, это темная сторона моей души рвется наружу? Я почувствовал, как холод пробирает меня до костей и, стянув со стола грубую скатерть, накинул ее на плечи…

Выйдя из кельи, я направился к церкви, но передумал заходить внутрь и побрел дальше, в сторону монастырских ворот. Поблекшие в вышине звезды говорили о приближении рассвета, а пока темнота окутывала все сущее и давила на меня. Я не заметил у ворот никого из имперских стражников, даже собаки нигде не было видно… А когда посмотрел в сторону хижины Марты, меня охватили несбыточные мечты и безмерные страхи.

Долгое время я сидел, застыв, у монастырских ворот, одержимый тяжкими думами. Они овладели мной настолько, что я совершенно обессилел. Я уносился к далеким мирам, за пределы видимого мира, погружался в глубокую древность, еще не ведавшую человеческого страдания, во времена, предшествовавшие творению, о котором говорится в Книге Бытия… Кто обитал на земле до появления человека? Бог, ангелы, дьявол? Что они делали, пока не появились мы и они не занялись нами?

Показался первый проблеск зари… И тогда я в первый раз почувствовал, что я не один, что кто-то наблюдает за мной. И это не Бог. Скорее, другой человек, прятавшийся где-то поблизости. Я напряг слух и огляделся. Вокруг было тихо. Тогда я сказал себе: наверное, это галлюцинации, последствия бессонной ночи. А может быть, это прячется лиса или заяц, либо вор, знающий, что имперская стража большую часть времени спит. Я поднял с земли камень и бросил его в кусты справа. Тишина. Тогда я принялся швырять камни во все стороны, но не слышал ничего, кроме звуков ударяющихся о землю камней. Значит, это просто игры разума, страх перед неизвестным. Но не успел я встать, как вновь почувствовал, что рядом находится кто-то или что-то. Я дошел до середины двора, и нечто тоже оказалось там. Я начал осторожно продвигаться вперед, и оно так же медленно последовало за мной. Меня охватила дрожь, и я поспешил к церкви, но дверь оказалась заперта. Справа находились кельи монахов. Я кинулся туда. Взлетев по лестнице, я ворвался в свою келью и запер дверь. Я не стал зажигать светильник, успокаивая себя тем, что скоро взойдет солнце. Лучше немного отдохнуть, говорил я себе, впереди долгий день… То проваливаясь в сон, то бодрствуя, я по-прежнему ощущал чье-то присутствие. Но это не пугало меня, как раньше. Я был уверен, что запер дверь на замок и что в комнате я один… И в то же время я так же твердо знал, что нечто находится рядом со мной.

— Гипа… — внезапно услышал я зов и вскинулся, охваченный страхом, от которого свело руки и дрожь пробежала по всему телу.

Я явно слышал голос, но откуда он шел? И тут я понял: голос исходил не из какого-то конкретного места, он шел отовсюду.

— Гипа, разве ты не видишь меня?

Я осмотрелся по сторонам, но никого не увидел. Тогда я заглянул внутрь себя и под покровами страха и тревоги узрел чей-то смутный бледный лик. «Не юноша ли это, встретившийся мне на окраине Сармады? — подумал я. — А может, это тот лукавого вида человек в щегольской одежде, которого я встретил на обратном пути от горы Кускам в Асьют?» Глаза у видения были как у того юноши, а насмешливая улыбка походила на ухмылку того человека. Верно, я был прав, остерегаясь их обоих. Настоятель не поверил мне, когда я рассказал, что среди бела дня повстречался с дьяволом… Дьявол… «Ну и ладно, что он может сделать со мной?»

Обращенный к самому себе вопрос развеял некоторые опасения, но вызвал еще больше новых вопросов: «Куда, сатана, куда, проклятый, ты хочешь увлечь меня? Ты хочешь отвратить меня от веры в Христа? Или тебе неведомо, что я уже не тот верующий, которым был прежде?.. Ты хочешь искусить меня блудницами? Или тебе не ведомо, что в прошлом случилось с Октавией и что сегодня происходит с Мартой?.. А может, ты хочешь завлечь меня на путь ереси? А каков корень истинной веры, который оспаривают еретики? Ереси нет, как нет и православия… И что такое православие? То, что решается в Александрии или утверждается в Антиохии? А может, это вера праведных первых отцов и благочестивых священнослужителей?.. Или это языческие догматы, чьих последователей погубили первые отцы, ставшие со временем благочестивыми священнослужителями?»

У меня не было ответов, а были только все новые и новые вопросы: «А что, православие — это вера Кирилла или вера несчастного Нестория, который вскоре присоединится к сонму своих проклятых предшественников — Павлу Самосатскому {121} , изгнаннику Арию, епископу Феодориту Кирскому {122} ?.. Каждый еретик здесь стал благословенным там! Не считая их последователей, все нынче поносят первых отцов. Дьявол играет всеми, и, наверное, сегодня настала моя очередь? Мало ему игрищ с теми, кто сейчас готовится развязать войну в Эфесе? Он хочет запалить огонь во всех церквях? Он не знает насыщения и не склонится ни перед одним требованием… А иначе зачем он сегодня взывал ко мне? Почему он вечно изводит меня и открыто явился мне на окраине Сармады?»

Его смутный лик явственней проступил во мраке. Я пристально вгляделся в его черты и заметил, что они уже не те, что я видел в первый раз. Это был уже не тот щеголь с рябым лицом, и даже не юноша, которого я встретил. Лик его стал все больше обретать черты Марты. Я присмотрелся — это точно была Марта! Я узнал ее обворожительную улыбку и прекрасную головку, склоненную чуть вправо, когда она говорила. Я тихо позвал ее, но образ стал бледнеть, черты лица исказились, и вскоре Марта растаяла, как струйка дыма… Я был словно в огне и долго еще блуждал по лабиринтам своего сознания, пока меня не одолел глубокий сон и я не сделался совершенно безучастным к тому, что творилось вокруг.

Утром я не пошел в церковь, и настоятель прислал монаха выяснить причину моего отсутствия. Я сказал ему, что надышался холодным воздухом и простыл. У меня действительно першило в горле и голова была тяжелой. После полудня меня зашел проведать дьякон. Я спросил его, есть ли какие-нибудь новости о Священном Вселенском соборе.

— Они начали сегодня, но император еще не прибыл… Прилетел почтовый голубь с сообщением.

Ответ дьякона лишь усугубил мое состояние. Заперев за ним дверь, я лег на пол, лицом к стене, свернулся калачиком и обхватил голову руками. Меня одолевал сон, и в то же время я вновь ощутил, что нахожусь в келье не один. Впав в забытье, я снова увидел Марту. Ее облик проступил в моем сознании сквозь сгущающиеся клубы дыма. Я говорил с ней — она молчала. Я приближался — она отдалялась. Я старался разглядеть ее, но лицо внезапно изменилось, и я увидел свою мать… Она подплыла ко мне так близко, что я почувствовал ее дыхание. Но она пахла не так, как моя мать, и не так, как Марта. У всего есть свой запах, даже у камней, но то, что приблизилось ко мне, не имело запаха! Я видел перед собой лицо — черты его расплывались, менялись, каждую минуту принимая иное обличье…

К вечеру я проснулся, чувствуя себя так, словно воскрес из мертвых в Судный день. Весь дрожа, я выбрался из кельи и обнаружил, что монастырь полностью погружен в тишину. Солнце уже клонилось к закату, и его красноватый отблеск лежал на нашем таинственном здании… Я начал спускаться по лестнице, но каждая ступенька давалась с трудом, а расположенная совсем рядом большая церковь показалась бесконечно далекой. Я вернулся в келью и вновь погрузился в сон.

В ночной пустоте меня опять стали одолевать назойливые мысли… Почему бы сейчас не встать и не увезти Марту подальше отсюда? Почему бы не бросить все и не отправиться в Эфес? Александрийские монахи и епископы ни за что меня не узнают… Я буду рядом с Несторием в трудную минуту, а когда прибудет император и поддерживающие Нестория епископы, все обернется в его пользу. Император станет на его сторону — ведь Несторий столичный епископ. А когда закончится это испытание, мы вместе вернемся в Константинополь…