Чтение онлайн

— Быть может, вы и правы, — заявил полковник, — но несомненно, что в тех областях, куда мы хотим миролюбиво проникнуть, происходят вещи, о которых мы имеем только смутное предчувствие. Что касается меня лично — я, как и фон Борнер, нахожу, что положение дел на Крайнем Востоке за последнее время странным образом осложнилось. Дойдем ли мы до назначенной цели? Или, быть может, придется повернуть назад?.. Я спрашиваю себя об этом и удивляюсь: если произошло что-либо новое, почему я вовремя не предупрежден? Еще восемь дней тому назад мы сносились посредством нашего телеграфного аппарата с русской почтой. В данный момент слишком большое расстояние и горы мешают нам пользоваться нашим аппаратом, но если бы случилось что-нибудь особенно важное и угрожающее нам, я не сомневаюсь, что на границу Джунгарской долины был бы выслан взвод казаков, и наш аппарат мог бы быть соединен с русским снова С другой стороны, нужно иметь в виду, что нас ждут в Кан-Су, где правит, как вам известно, могущественный вице-король, татарского происхождения, бывший в России офицером, оказавший России много услуг и теперь занимающийся введением культурных реформ в своем крае. Но я обязан вам сказать, что европейские державы, от которых я получил общие инструкции, не скрывали от меня, что Китай переживает новый кризис. Они также советуют мне крайнюю осторожность и возложили на меня обязанность, одновременно с изысканиями для прокладки железнодорожного пути, изучить политическое и экономическое положение внутренних областей, которые, до сих пор, отчасти избежали западного влияния, распространяющегося, главным образом, на побережные приморские провинции. Меня уверяют, что китайское правительство относится сочувственно к расширению влияния наших стран и готово нас поддерживать.

— Однако, кто знает китайцев и их непобедимую враждебность к нашим западным идеям, наша деятельность не должна представляться слишком простой и легкой, и я уже предвижу много препятствий, на которые наткнутся наши усилия. Вам известно, что Япония, после неудачи, которая низвела ее на несоответствующее её честолюбивым замыслам место «одного из желтых царств», покорилась обстоятельствам с фатализмом, свойственным восточной стране. Но я вовсе не удивился бы, если бы узнал, что она исподтишка подстраивает китайцев, усиливает их брожение, не нарушая с виду строжайшего официального нейтралитета и готова извлечь свою пользу из могущих вспыхнуть волнений!

— Все это так, — сказал Меранд, — но нам надо вернуться к сегодняшнему случаю, к этому вестнику, который известил меня о немедленной опасности… Что делать? Двигаться вперед? Отступать?..

— Вот, обождем возвращения Федорова и Усбека…

А пока будем настороже и пошлем наших туркменов на разведки… Утро вечера мудренее, и завтра мы двинемся туда, куда нам укажет Провидение…

— Да, и прогоним черные мысли, наслаждаясь чудными сумерками, предшествующими азиатской ночи! — закончила Ковалевская.

Солнце погружалось за горизонт над Джунгарским проходом. Широкий край его вырисовывался на пламенеющем небе, похожий на приплюснутый молодой месяц в грандиозной раме высоких гор джунгарских, Алатау и Тарбагатая.

Последние лучи, почти параллельные равнине, заливали огнем воды озера Эби-Нор. Вдали, на зубчатых вершинах сибирской горной цепи, снега были увенчаны огненными коронами, и вечерняя мгла, поднимаясь со степи, окутывала все более и более густой дымкой скаты, обращенные к востоку. Белесоватые крутизны Баро-Коро, возвышающейся на незначительном расстоянии над лагерем, горели огнем на черном пьедестале кипарисов и пиний, покрывающих её подножие. По равнине Тиан-шан-Пе-Лу, тянущейся без конца на восток, повеяло с гор свежестью, дышащею ночным покоем.

У подошвы плоскогорья пролегал китайский путь, прямой, как древние римские дороги, размеченный черными с желтым столбами. Далеко-далеко впереди чуть виднелись тонкие струйки дыма, служащие доказательством тому, что степь не пуста, что по ней раскинуты другие стоянки, отдыхают стада, стоят кочевые кибитки, и, быть может, бродят мародеры.

— Что там — помощь, или опасность? вымолвила Ковалевская. — Равнина спит, ничто не предвещает бури…

Боттерманс, поэт в душе, хотя и инженер, восхищенно созерцал молодую женщину, окруженную ореолом солнечного предзакатного сияния, отбрасываемого горой и равниной. Оба они, одинаково мечтательные и увлекающиеся, нечувствительно отдались во власть очарованию природы, подарившей их несравненным зрелищем. Ковров и Меранд смотрели на далёкие струйки дыма.

Повар миссии пришел доложить, что обед готов. Едва только он успел договорить, как послышался быстрый лошадиный топот с той стороны, где стояла палатка Меранда. Полэн, красный от досады, подбежал к ним.

— Господин капитан, велите на меня надеть кандалы… Я думал, что он спит… Я пошел пропустить рюмочку… А он трах!.. На лошадь и, через две секунды, и след его простыл!

Вернувшись к себе в палатку, Поль Меранд принялся раздумывать о происшедшем загадочном инциденте.

Откуда взялся этот всадник?

Кто дал ему поручение? Кто был заинтересован в том, чтобы предупредить его, Меранда, единственно из всех, о близкой опасности? Под чьим покровительством и защитой находится он?

Внезапное исчезновение верхового, противоречащее прямому, якобы, приказу не покидать лагеря без него, Меранда, казалось, как нельзя более подозрительным.

— Не был ли это просто шпион, которому велено было проникнуть в лагерь для разведок?

— Но, в таком случае, зачем же ему понадобилось искать именно меня?

Возбужденный и встревоженный этой неразрешимой загадкой, Меранд тряхнул головой, как бы для того, чтобы отогнать надоедливые мысли, и вышел из палатки позвать Полэна.

— Не дремли на вахте!.. Извести немедленно, как только вернутся уехавшие на разведку офицеры!

Ночь была тиха и спокойна. Меранд гулял около четверти часа, пытаясь успокоить себя этой тишиной и чудной свежестью. Потом, возвратившись к себе в палатку, он вынул из шкатулки большую тетрадь и уселся за нее, бормоча:

— Запишем наше происшествие в судовой журнал… Затем, нужно написать матери и сестре!

Поль Меранд был сыном вице-адмирала Меранда, с честью погибшего, подобно Нельсону, в славном бою при Болеарских островах, во время которого английский флот был разбит французской эскадрой, которой он командовал.

Высокий, гибкий, с кудрявой темной бородой, Меранд сразу внушал к себе симпатию как располагающей наружностью, так и присущим ему изящным достоинством. Едва тридцати шести лет он уже был капитаном фрегата. Деятельная жизнь, труд наложили на него отпечаток преждевременной серьезности и дали ему болящие нравственные удовлетворения. Это предохранило его от мелких житейских дрязг. Сердце его было свободно, хотя его и заполняли две привязанности, которые он ставил выше всех своих радостей — любовь к матери и сестре.

Достойная дочь своего отца, достойная сестра своего брата, молодая девушка занимала в жизни Меранда первое место. Чрезвычайно красивая, Шарлотта Меранд обладала энергичной натурой, как и её брат, и немногого не доставало, что бы она отправилась на восток вместе с ним. Но она пожертвовала своими желаниями во имя дочернего долга и осталась с матерью, здоровье которой надломилось со времени потери мужа и требовало внимательных и постоянных забот. При этом она знала, что возле Поля есть друг, могущий отчасти ее заменить, — Надя Ковалевская, с которой она успела очень сблизиться во время совместных путешествий.

Меранд раскрыл журнал, перелистал его и не без некоторого удовольствия остановился на странице, отмеченной закладкой. Там было описано приключения, случившееся с ним в самом начале его путешествие. Вот эта страница:

«5 апреля, Самарканд. В то время, как мы на вокзале прощались с русскими офицерами, внимание мое привлекла странная группа. Одна женщина, сопровождаемая двумя мужчинами, в нерешимости стояла у подножки вагона и с боязливым любопытством смотрела на поезд, на пыхтящий паровоз и на приготовления к отъезду. Бессознательная мимика этой особы выдавала её несомненную непривычку пользоваться продуктами нашего прогресса и цивилизации. Куда ехала эта закутанная на турецкий манер, как бы для долгого путешествия, прекрасная незнакомка? Несомненно прекрасная, хотя и невидимая; не прячут уж так тщательно физиономию ординарную, а глаза, которые виднелись в щелочку „галка“, не могли не принадлежать интересному целому. Под толстой накидкой, украшенной крупной вышивкой, чувствовались гибкие очертания молодого стана. Двое мужчин были чистокровные китайцы, продувного типа пограничных солдат, наполовину разбойников, тип, к которому я достаточно присмотрелся в Юннане.