Чтение онлайн

Огромная черная туча шла с запада. Казалось, она вот-вот прикроет собой всю степь. Низко над землей, каркая и хлопая крыльями, пролетела черно-синяя ворона. В воздухе пахло дождем. Я прибавила шагу. Дорога свернула влево. По обеим ее сторонам лежали ощетинившиеся жнивьем бескрайние поля. Только на горизонте стояла несжатая пшеница. Там рокотал комбайн. Откуда-то издалека, должно быть с тока, ветер доносил стук движка.

Дорога снова круто свернула и привела меня к мосту, перекинутому через маленькую извилистую речушку. Из нее выглядывали круглые, поросшие мохом валуны. На берегу одиноко росла осина. Высокая и тонкая, в багряном осеннем уборе. Ветер, гнавший тучу, как бы спрыгнул вниз и со всего размаху налетел вдруг на осину. И под напором ветра склонилась она чуть ли не до самой реки. Но ветру и этого мало: он сорвал листья с ветвей, покружил их в воздухе и рассыпал по реке. На потемневшей воде яркими пятнами запестрели листья, заколыхались и поплыли, подгоняемые сердитой волной.

В зарослях осоки торопливо и озабоченно заквакали лягушки.

От моста шли две дороги. Я в недоумении остановилась: которая же приведет меня в бригаду колхоза «Красная заря»? Из раздумья вывел скрип телеги. Справа, из-за поворота, показались подводы с хлебом. Возница, с опаской поглядывая на небо, погонял лошадей. Я пошла навстречу подводам и только поравнялась с возницей, как, словно из-под земли, вынырнул всадник. Обдав меня облаком пыли и чуть не сбив с ног, белобрысый паренек на ходу ловко осадил коня. Он кинул на последнюю телегу брезент и крикнул вознице хриплым, простуженным голосом:

— Ты что, не видишь, — туча?! На себя небось плащ надел, а хлеб пускай мокнет?

Быстро повернув коня, он помчался обратно, показывая на небо и что-то крича мне на ходу.

Ударили первые редкие дождевые капли, оставляя на пыльной дороге темные кружочки.

Не успел возница прикрыть хлеб, как туча обрушилась на степь проливным дождем.

Промокнув до нитки, я с трудом добралась до ближайшей бригады колхоза «Путь Ильича», где мне пришлось заночевать.

Народ здесь оказался гостеприимным: после ужина мне приготовили постель… Но спать не хотелось. Пристроившись у жарко топившейся времянки, я разговорилась с колхозным плотником Никитой Петровичем. Широкоплечий, краснолицый, с короткой черной с проседью бородой, он производил впечатление еще крепкого старика.

То и дело открывалась дверь, и со двора входили гурьбой парни и девушки. Дождь изрядно промочил их. Они вежливо здоровались и, весело перебрасываясь шутками, снимали платки, кепки, тужурки, развешивали и пристраивали их на шестах, прибитых специально для этой цели над времянкой. Попахивало дымком и кислой шерстью.

Чернобровый и румяный парень с тремя спортивными значками на борту пиджака подошел к нам и спросил:

— Что нового пишут в газетах?

Но тут же из его слов выяснилось, что он хорошо осведомлен о последних событиях и вопрос задал больше для разговору.

Вернулся с поля белобрысый паренек, повстречавшийся на дороге и чуть не сбивший меня с ног. Держался он подчеркнуто солидно, не участвуя в общих разговорах и шутках. Он сел к столу, придвинул поближе лампу и долго что-то записывал и подсчитывал, смешно, по-ребячьи шевеля губами и хмуря светлые брови. Вообще в нем было много мальчишеского. Это впечатление дополняли ямочки на щеках, не потерявших еще детской округлости. Только серые строгие глаза смотрели не по-юношески сурово.

Каждый раз, когда хлопала входная дверь, паренек оглядывался. Похоже было, что он кого-то поджидал. Вскоре моя догадка подтвердилась. С улицы с шумом ворвался мальчишка в длинной, волочившейся по полу шинели, с мешком на голове. Сбросив шинель и мешок прямо на пол, мальчишка неожиданно превратился в миловидную девушку.

Строгий белобрысый паренек, перестав писать, часто мигая светлыми ресницами, во все глаза смотрел на девушку.

Она встала подбоченясь и тонким, пронзительным голосом, пристукивая в такт каблуками, пропела:

Высокий, могучего телосложения паренек в тельняшке насмешливо произнес:

— Это еще вопрос, Анка, кто кому голову морочит.

Все засмеялись и посмотрели в сторону белобрысого паренька. В карих лукавых глазах Анки прыгали бесенята.

— Извиняюсь, может, кому и помешала, — нараспев произнесла она и убежала в другую половину избы.

Белобрысый паренек встал, ни на кого не глядя, поднял шинель и, отряхнув ее, повесил около времянки. Из кармана шинели он вытянул измятую газету и принялся ее читать. Но читал он не очень внимательно, все поглядывал в ту сторону, куда убежала Анка и откуда раздавался ее тоненький, пронзительный голосок.

Когда колхозники ушли спать, он оделся и, сказав, что отправляется на ток, пошел к двери. Только теперь я заметила, что он прихрамывает на правую ногу.

— Такой молодой и побывал на фронте? — спросила я Никиту Петровича.

— Это кто? Иван Иванович-то? — живо отозвался Никита Петрович. — Ему с начала уборочной двадцатый год пошел. А ногу ему покалечили не на фронте. Сызмальства это. Коней объезжал. А все через свой характер. Чем конь норовистее, тем он хуже от него не отстает.

— Он что, учетчик? — спросила я. Паренек заинтересовал меня.

— Наш бригадир.

В тоне Никиты Петровича прозвучали задушевные и в то же время горделивые нотки. И все время, пока он говорил, добрая умная улыбка светилась в его окруженных сетью морщин темных глазах. За стеной негромко пели девушки. Никита Петрович набил трубку, зажмурился и, нещадно дымя, не спеша стал рассказывать.

— Трех брательников у Ивана фашист порешил. Старшому, Александру, Героя посмертно присвоили. Принесли похоронную в бригаду, отдали отцу. Крепкий он мужик был, а тут не выдержало сердце, белый стал, что снег, упал головой на стол и застонал. Как раненый!

Потом встал и говорит:

«Ну, убирайте хлеб. Расплачивайтесь с государством. А я на фронт пойду. Видно, наступил мой черед с фашистом за сынов посчитаться».

А был Иван Ильич бригадиром. Говорят ему бабы:

«Что же, езжай, Иван Ильич, посчитайся и за нас с фашистом. Только вот справимся ли мы без бригадира-то? Ведь, почитай, одни бабы да старики остались».

Он эдак усмехнулся, вроде в глазах печаль. Положил Ванюшке руку на плечи — сын-то подле отца стоял — и то ли в шутку, то ли вправду говорит бабам:

«А это чем вам не бригадир? Ведь мог же Александр в двадцать лет Героем стать, так пошто Ванюшке бригадиром не быть?»

Девушки, певшие за стеной «рябину», замолчали. Переговариваясь вполголоса, стали укладываться спать. Никита Петрович раскурил трубку, прислушался к шуму дождя на дворе и продолжал:

— Проводили мы Ивана Ильича честь по чести, всей деревней. А наутро бабы рассказывали: чуть зариться стало, будит их Ванюшка и торопит на пашню. Смотрят, парнишка всех на работу расставил, в отцовскую книжку все записал. Ходит, распоряжается; в общем, бригадирствует. Чудно бабам, промеж себя смеются, а ему ничего не говорят. Жалко парня обидеть. Шутка ли, эдакое горе парнишке перенести! День прошел как следует быть. Другой настал, опять все по-прежнему идет. Ванюшка хозяйствует, бабы молчат, слушаются. Но с обеда пропал куда-то парнишка. Пошутили бабы: дескать, не выдержал бригадир, сбежал.

Солнце на закат уж пошло, а бригадира все нет. Вдруг слышат… вроде в барабан бьют, глянули на дорогу и ахнули… Идет отряд ребятишек, впереди — барабанщик. Пионеры знамя несут, а ведет их наш бригадир. Смотрят бабы и смеются; что, мол, с мальца возьмешь, у него игры еще на уме.

Ан дело-то по-другому повернулось. Поставил Ванюшка ребят на работу. Стали они колосья собирать. Работали — нельзя лучше.

Кажется, на третий день, в акурат в обед, приезжает на легковой машине в бригаду секретарь райкома. Он у нас в колхозе часто бывал, его знали. Заходит и спрашивает: