Чтение онлайн

Вот вы едете ровной мягкой дорогой… По обеим сторонам зыбкой стеной стоят хлеба. По желто-янтарному пшеничному морю ходят тяжелые волны. Если прислушаться, можно уловить тихий-тихий, чуть суховатый шорох.

Кончились поля. Снова степь, необъятная, широкая, однообразная. Но что это? Будто ветер тронул густую листву. Вы в недоумении оглядываетесь. Кругом — ни кустика. А шелест все нарастает, как шум морского прибоя. Это наперерез вам двигается огромная отара. А на горизонте уже чернеет распаханное поле, и тает над ним легкий парок. Нет, не безжизненна степь! Она дышит. И не молчит степь. Вот над головой раздалось до боли знакомое курлыканье. То в ярко-голубом небе черным пунктиром летят журавли. О чем они кричат? Зовут ли птиц за собой? Прощаются ли с родными пажитями? И невольная грусть одолевает вас… Эх, взлететь бы за ними! Заглянуть бы в дальние дали. Как жаль, что жизнь коротка, что всего не успеешь.

Очнувшись от размышлений, я взглянула на своего спутника. Он сидел, слегка подавшись вперед, вглядываясь задумчиво в даль строгими и ясными глазами. Значит, и на него дорога навеяла раздумье.

Люблю я вот так путешествовать по проселочным дорогам с незнакомыми людьми, люблю их рассказы, простые и сердечные. Ведь нигде человек не бывает так склонен и к раздумью и к откровенному разговору, как в дороге.

Но все мои попытки узнать какие-либо подробности из жизни Ивана Ивановича ни к чему не привели. На мой вопрос, трудно ли ему было в первый год бригадирствовать, он ответил:

— Всяко приходилось.

Я задала еще несколько «наводящих» вопросов. Но он на них ответил так же неопределенно, уклончиво.

Молча проехали километра два.

То и дело мы обгоняли подводы, груженные хлебом. Сначала мы ехали целиной, потом чуть приметной, поросшей невысокой травкой проселочной дорогой. Миновав огромное распаханное поле, мы спустились в овраг, на дне которого сонно бормотал ручеек. Склоны оврага густо заросли кустами малины, смородины, на ветвях шиповника алели, словно лакированные, созревшие плоды. Над побуревшими кустами хлопотливо кружились и громко щебетали птицы. За оврагом потянулось бесконечное жнивье. Одиноко среди ровного поля возвышались обмолоченные скирды хлеба. Справа, на холме, медленно двигалось пестрое стадо, откуда доносилось мычанье коров и щелканье бича.

— Вы сами-то по какой части будете? — неожиданно нарушил молчание мой спутник.

Я сказала, что работаю в газете. Иван Иванович оживился.

— И как это люди пишут! — с восторженным недоумением произнес он. — Вот я Шолохова читал «Тихий Дон», очень стоящая книга! Как писатель может знать про женские переживания?! Например, про Аксинью. Я матери вслух читал, так она говорит, там все в точности, правильно описано. Чудно!

Не дожидаясь моего ответа, улыбнувшись своей милой застенчивой улыбкой, он признался:

— Я заметку в газету про урожай хотел написать. Ничего не вышло. Знаю в точности, о чем надо писать, а как начну, у меня вроде слов подходящих нет.

Я сказала, что и у меня тоже так бывает. Иван Иванович бросил на меня недоверчивый взгляд и, вздохнув, проговорил:

— Я и письма писать не умею. Ни за что мне своих мыслей не высказать.

— А какое у вас образование?

— Семилетка. Пробовал в вечерней школе учиться, не получилось. Сейчас посылают в колхозную школу. Кончится уборочная, поеду в город.

Я взглянула на бригадира и вспомнила ночной разговор, невольно подслушанный мной. Да ведь это же он обещал Анке не забывать ее. Вот почему так тревожится о том, сумеет ли передать в письмах о своих настоящих чувствах.

Больше бригадир не проронил ни слова. На его лицо набежало, как облачко, тихое раздумье, но ненадолго; дрогнули светлые брови, чуть приподнялись, и полная затаенной нежности улыбка заискрилась в серых глазах, наморщила по-мальчишески полные губы.

И я уже ни о чем не спрашивала своего спутника. Надо же человеку когда-то и побыть наедине со своими мыслями. Вероятно, это редко удается бригадиру…

Через неделю по редакционным делам мне снова довелось побывать в бригаде Ивана Ивановича. Его я, к сожалению, не застала. Мой старый знакомый, Никита Петрович, сказал, что бригадир на отстающем участке — километрах в двенадцати, у трактористов и заночует, а председатель колхоза непременно утром будет в бригаде.

Был поздний час, и мне ничего не оставалось, как ждать председателя на полевом стане. Никита Петрович, проводив меня в ту же каморку, сказал:

— Обратно здесь и заночуете. Это у нас заместо кабинета Ивана Ивановича, да он тут не шибко-то бывает.

Никита Петрович зажег лампу и ушел. С плаката мне улыбалась белозубая девушка. И тут меня осенило: она удивительно похожа на Анку. Вот почему бригадир и не расстается с плакатом.

И снова, как и неделю назад, меня разбудили голоса под окном.

— И не уговаривай. Не пойду я, он сказал придет, значит, придет. — Это говорила Анка. Но какой у нее грустный тон! Ей ответил девичий, более низкий голос:

— Глупая ты. Говорят тебе — лошадь у него расковалась, что он, двенадцать километров пешком будет топать? Как не суди, а нога у него неполноценная.

— Сама ты неполноценная. А он все равно лучше всех.

— Ну что ты, Анка, сердишься? Я ведь не про него, а про ногу. Трудно ему идти.

— Он сказал, что придет, стало быть, придет.

— Тю! Ненормальная… Так ведь ему к утру обратно надо возвратиться… Пойдем спать. Вон уже дождь краплет.

— Пусть краплет. Делов-то. Не сахарная, не растаю.

— Идем, холодно. А если и придет, так даст знать.

— Что он, людей станет будить? Не такой у него характер. Ступай, а я дождусь.

— Ну и сиди. Может, простуды дождешься.

За окном раздались шаги. Потом осторожно скрипнула дверь, и все смолкло. Только тихо, будто крадучись, шумел дождь. Неужели Анка так и не ушла? Я поднялась и взглянула в окно. На бревнах, поджав ноги и положив подбородок на колени, сидела Анка.

Несколько минут я смотрела на нее. Может быть, стоит позвать ее к себе? Пусть ждет у окна. А вдруг — вспугнешь?

Я легла. Дождь утих. В комнату заглянула луна. То ли желтый свет луны, то ли сверчок, стрекотавший за перегородкой, гнали сон. Несколько раз я поднималась и заглядывала в окно. Анка сидела неподвижно, не меняя позы.

Наконец я услышала за окном шорох, затем мягкие шаги. Неужели не дождалась? Ушла? Что-то толкнуло меня к окну. На бревнах Анки не было… Она не шла, а летела по дороге, удаляясь от стана. Навстречу Анке медленно приближалась какая-то фигура. Путник сильно припадал на одну ногу.

Разбудил Марию Андреевну стук ставни. «Надо крючки приделать покрепче», — подумала она. Перевернулась на другой бок и положила маленькую подушку на голову. Попыталась заснуть и не смогла. Лежала, прислушивалась к тому, как за окном свирепствовал ветер. Когда порывы ветра усиливались, ветви старого кряжистого тополя стучали в окно, словно просили укрыть их от бури. Потом ветер угомонился. Немного спустя начал дождь вызванивать нехитрую песенку.