Чтение онлайн

Неужели я перегрелась на солнце?

С этого момента я начала слежку за соседними домами. Мной оВласело какое-то нездоровое любопытство. Тянет увидеть опять, но кого или что – я не сама не знаю наверняка. Но никто не показывается. Вместо этого я вижу какую-то девчонку лет десяти на велосипеде – она то и дело ездит по дороге, туда и обратно, опять туда, опять обратно. Это странно, ведь этот сектор дачного товарищества самый глухой. За дорогой сетчатый забор, за ним лес, да и дорога здесь одно название, вся заросшая, в колдобинах и рытвинах. Что здесь что-то не так, я понимаю, когда однажды она останавливается и смотрит, вытянув шею, в сад бородатого соседа. Бедная девочка, неужели и тебя коснулась эта сеть?

Наконец, мне надоедает это занятие, и я сажусь к ноутбуку. Связь на удивление лучше, чем была до этого. Узнав, что такое коловорот, фыркаю. Потом шлю послание другу. Его зовут Дэн, но это, конечно, ник. Моего настоящего имени он тоже не знает – я для него Кейт. Общаемся мы давно, примерно полгода. Он знает, что я учусь живописи, а мне известно, что он студент. Познакомились мы в чате, а потом обменялись адресами почты, а потом и до скайпа дело дошло.

Ого, он уже просек, что я в Сети, и написал:

"Куда пропала, Кейт? Что поделываешь? Напиши, а то я соскучился".

Немедленно шлю ответ: "Привет, Дэн. Я сейчас в деревне.".

Отец мог бы тоже так общаться со мной, но он никогда этого не делает. Сейчас он, наверно, так занят, что ему не приходит в голову, почему я не звоню в условленное время. Ладно, сделаю это завтра, – говорю я себе. Ой, да у меня же нет телефона!

Странная ситуация – без телефона, без денег, сижу в месте, где никогда не была, даже не знаю его названия. Интернет хоть есть, а это решает и проблему телефона, но есть договоренность, что папе я звоню только с им подаренного мобильника. Возможно, он подключен к навигатору у Маргариты. Скорее всего, так оно и есть. Ого, Маргарита, какого Обломова я тебе устроила, забыв взять телефон! Вот сбегу – где будешь меня ловить?

Дэн отзывается: « Да ты че! А где деревня-то? Не в КостаРикегденить?»

Отвечаю: «Сама не пойму что меня на Бали не послали а это наказание и в стиле к тетке в глушь в саратов».

«Так ты в саратове реально?»

« Почти, Дэн. Разницы никакой, только чуть ближе»

«Сбеги».

«Куда?»

«Ко мне».

Тут я поняла, что если не остановить это, то начнется опасный треп, все более скользкий и опасный. Поэтому написала: «ой кто-то приехал», и отключила Интернет.Машинально стала гладить Баски, который замурлыкал от удовольствия, я ведь особо его не балую глажкой по шерсти. Привыкнет, и буду как бы обязана это делать. А я ничем не хочу быть обязанной – никому. Мне приходится брать что-то от отца, но я считаю, что расплатится он со мной не скоро. Иногда я его ненавижу настолько сильно, что убить готова. Но больше никого у меня нет. Маргарита тут ни при чем.

А здесь было бы неплохо… если бы не соседи. Они портят мне все удовольствие. Особенно один волосатый козел, пасущийся у водопоя. И почему я не хищник? Съела бы его, и дело с концом.

Вечер оказался нереально, волшебно тихим. Не слышно было голосов, может оттого, что в будний день многие дачники уехали в город. А может, Великая Тишина решила меня тут навестить, посмотреть, как я, да что поделываю. Что ж ты, Тишина, никем не прикинулась, как тогда – старушкой, вяжущей облака? Пришла бы оракулом, цыганкой ли, рассказала бы, случится ли встреча, а если да, то на мягкой ли траве, на грунтовой ли дороге, и каков будет звук шагов – быстрым, или медленным, не готовым. Как станет сегодня ночью шуршать трава, и прилетит ли ветер, чтобы плеча моего коснувшись, сказать: сама виновата, некого судить за то, что одна.

Мой сон в эту ночь был безмятежным и глубоким.

Анита

А потом я познакомилась с соседкой. Это несмотря на запрет отца с кем-либо контактировать. Получилось все помимо моей воли, из-за Баски. Он пропал, и я искала его по всему участку, зовя по имени, так как на кис-кис он не реагирует. Искала за туалетом, заглянула даже за сарай, но его нигде не было. И вдруг услышала приятный женский голос:

– Вы не котенка ищете?

Пришлось подойти. Баски, мой Баски, спокойно сидел у женщины на руках. Она пригласила меня в гости, и я пошла, но прежде дала шлепка котенку, чтобы гулял на своей территории. Соседка повела меня в свой домик. Я злилась на себя, но шла. Бесилась потому, что подчинялась, причем не ей, а своему желанию общения. Тетенька была в шортах и топике, на вид ей лет за тридцать пять, фигура что надо – в меру широкие плечи, подчеркнутая талия, крепкие ноги без намека на целлюлит. Икроножные мышцы развитые, но не выпирающие. Все это я просекла, пока плелась за ней, ругая себя. И что я за человек! Пальцем помани, и пойду куда угодно. Соседка, кажется, не замечала моего настроения, мы пили чай и болтали о погоде. Постепенно моя злость на себя прошла, словно растаял тонкий лед, и я уже не делала усилий, чтобы поддерживать беседу.

Беззастенчиво разглядываю жилище. Тут абсолютно никакой роскоши. Это привлекает, хотя для такой красивой женщины приличнее было бы жить где-нибудь на вилле в Испании, а не украшать собой откровенное убожество. Похоже, готовит она на газовой плитке. Мебель самая необходимая, довольно старая. Мы сидим на диване, столик покрыт клеенкой, местами порезанной ножом. Над столом – полка с набором шикарного чая. В этом я разбираюсь, банки привозные, у нас таких не найдешь.

– У меня просто. Я живу одна. Здесь впервые, – говорит соседка.

Она что, мысли читает? Или они на лице у меня написаны?

– У вас есть семья? – задаю я бестактный вопрос.

– А мы ведь не познакомились, – улыбается она. – Я Анита.

И смотрит.

– А я Елена.

– А как ваше отчество?

– Ну, зачем такие церемонии, зови меня просто Анита.

У нее хороший смех и приятная улыбка.

Она не расспрашивает меня, с кем я тут, да кто родители, и я чувствую признательность. Мне легко, хотя опасных тем стараюсь избегать. И она тоже, как мне кажется. Домой я отправляюсь, унося в руках коробку с печеньем, который она мне навязала, равно как банку варенья, и дав обещание заходить, когда захочется пообщаться или в случае необходимости. Бухнув все принесенное на кухонный стол, я вдруг соображаю, что если вернется дама в халате, мне придется давать отчет о том, откуда это появилось. И это может дойти до отца.

А что тут, собственно, такого? Ну, угостила соседка. Правда лучше всякой лжи. Но тоненький голос тревоги, как комариный писк, не дает мне покоя. Я кладу принесенное в пакет и иду к мусорным контейнерам. Мне нужно пройти мимо пяти участков и выйти к воротам дачного товарищества. Уже смеркается, но фонари еще не зажглись, и я иду, как серая тень, безликая, безымянная. Серой крысой проскользну, нетопырем пролечу, раздвину кусты – пусть руки травы обнимут меня. Вот я какая невидимка, нет во мне двенадцати жил, нет зарубок на теле моем топором оставленных, раны мои не кровоточат от слов чужих, а свои слова потаенные я берегу для вечера ветреного, а не для уст пьяных, корнями в землю не врасту, кровь небу не отдам…

Что это было за бормотание, что за камлание белого шамана настигло мое сознание? Смутно вспомнился сон – пещера, бубен, прислоненный к ледяному ее боку, олень северный. Не нужны мне северные сейчас мотивы, вечер теплый, лето, зачем, нет, не надо. Кто ломает мою память, как взламывают базу данных и поселяют в ней вирус? Впору молитву прочесть. Да воскреснет Бог… Да воскреснет. Господи, помилуй, помилуй меня. Дай мне любовь, Господи, пусть жалкую, одинокую, неприкаянную однодневку-бабочку, но искреннюю. Виктор, я могла бы полюбить тебя, если бы тогда, когда ты был жив, это пришло мне в голову. А теперь поздно. Ударом сабли было известие о твоей смерти, разрубившее доверие к жизни на две половины, на два голоса, певшие суровую песню скорби. Но я выстояла, и даже не выдала себя ничем. Мертвого его лица не видела, потому что сказали мне о его гибели потом, после возвращения из Германии, куда меня Маргарита отправила одну, с поручением, а на самом деле, как я понимаю теперь, чтобы скрыть Витину смерть и чтобы на похороны я не ходила. Посылку друзьям я передала, музеи в Кельне посетила, знаменитый собор посмотрела. Ни знака, ни символа, ни намека в чужой стране не показалось, не намекнулось, не прозвучало. Чужое небо, что ему было до меня? И теперь я точно знаю, что чужое. Что моя неизвестная мне мать, тайну которой так ревниво оберегает отец, как и тайну моего рождения, не была немкой. Она могла быть кем угодно, и волну ее родства месту я бы уловила, наверное. Но напрасно я искала ее по всему миру, то путешествуя в реале, то изучая страны в Интернете или по каналу для любителей путешествий, не имеющих достаточно средств. Она рождена была и, видимо, умерла в России. Хотя сны мои могли быть генной памятью, а ее опыт мог отразиться в моем сознании. Я вспомнила свой сон про пещеру, и про женщину, которую унес олень к северному сиянию, вспомнила до самых тонких ощущений, и удивилась печали и светлой силе решения, принятого ею. Я остановилась, боясь, что ткань воспоминания порвется, я притушила звук сердца, чтобы он не сбил рисунок таинственного сна. Хотелось рассмотреть лицо женщины, но она только на краткий миг повернулась, и этот миг я вновь и вновь возвращала, наводила фокус, как в фотоаппарате старой конструкции, чтобы только увидеть! Но оно ускользало. Вспомнилась тонкая рука, локоны темных волос и силуэт.

На меня поглядывал сторож, но не подходил, в словесный контакт он был вроде бы готовился вступить, но как будто ожидал чего-то. Интересно, сколько времени я стою, глядя на безобразный, коричневый, пустой и гулкий ящик? Решительным движением, с размахом, так как пакет не легкий, бросаю его внутрь гулко отозвавшегося голодного контейнера, только недавно выпотрошенного мусоросборочной машиной. Сторож смотрит с интересом в другую сторону, но его невидимые антенны развернуты я знаю в каком направлении.