Чтение онлайн

— Сосед забрал перину и подушку.

Я пошел к нему.

Он напал на меня зверем — кричал, как я осмеливаюсь требовать у него, — старосты деревни, грозил меня арестовать и передать в руки струковцев, как коммуниста. Я увидел, что произошла какая-то перемена в моем соседе. Он был всегда спокойный, своеобразно совестливый, со мной был всегда добр. Я понял, что мне нельзя больше оставаться в деревне, я должен отсюда выбраться, дабы спасти жизнь, Я вышел из дому и немедленно, как на прогулку, чтобы не заметили меня крестьяне из деревни. По дороге я, по поведению крестьян, заметил, что со мной должно тут что-нибудь случиться.

Я зашел на минуту в хату к мужику.

Вслед за мной вбежал туда староста с ружьем.

— Ага, ты тут… ты хочешь удрать, — я тебя сейчас застрелю!

Насилу мне удалось успокоить старосту.

Он ушел.

Приказал мне ждать десятников.

Я снова незаметно выбрался из хаты и, крадучись, через заборы, поля, утопая по горло в воде, добрался до реки, а оттуда переправился на лодке в Остер. Потом узнал: пришли струковцы на следующий день в деревню, вывели все тамошнее еврейское население, стар и млад, за деревню в поле, потребовали денег. Кто имел — откупался, остальных раздели почти догола. Мой отец, 75-летний старик, не имел при себе денег, — и был убит.

Никого в деревне не осталось.

Разбежались.

Теперь крестьяне, когда их посещаем, относятся к нам довольно дружески, а староста, хотевший меня застрелить, попросил у меня извинения и говорил:

— Сам не знаю, что со мной тогда было.

Зашли 2 солдата и начали требовать денег. Я им отдал 200 рублей, бывших при мне. Они этим не удовлетворились и приказали мне идти с ними. Я знал, что это грозит мне большой опасностью, потому что уже было несколько таких случаев, и евреи возвращались всегда с такими увечьями, что их трудно было узнать, и передавали о страшных вещах. Я начал умолять солдат и предлагал им разные вещи. Но ничего не помогло, меня начали бить, я должен был идти.

Они привели меня к ручью.

Бросили в воду.

Всячески пытались меня утопить.

Но вода там была очень мелка.

Они швыряли меня во все стороны.

Но не помогает.

Я все-таки жив.

Тогда они меня вывели за деревню и бросили в пруд, что возле водочного завода. Тут смерть была уже неминуема. Но случайно проходили двое знакомых крестьян. Они заступились за меня.

— Хороший жид, — уверяли.

Солдаты, ругаясь, оставили меня.

Во время григорьевского погрома в Елизаветограде я жила с мужем в своем доме на Крепостной площади. Соседи были все русские, мы с ними многие годы жили в дружбе. При первых тревожных слухах, муж стал прятать вещи. Это заметила соседка, она силой ворвалась к нам.

И заявила:

— Прятать ничего не стоит, жидов все равно всех убивают.

И стала перечислять фамилии убитых.

Мы покинули дом и спрятались у христианина Бугаева, просидели у него в погребе 3 дня. Но потом он выгнал нас из своего дома, хотя по улицам шла сильная резня.

Мы бросились к другим соседям — христианам.

Всюду получали отказ.

Два часа блуждали мы по улицам, никуда нас не пускали. Наконец один из бывших знакомых спрятал в сарае одну меня и не пустил звать мужа, который ждал на улице результата переговоров.

Он пошел за ним сам.

И не вернулся.

Я стояла в сарае и ждала мужа — не знаю сколько времени. Уже стемнело.

За сараем разговаривала группа соседей.

Я узнала из их разговора, что мужа загнали на христианское кладбище, неподалеку, и легко ранили в плечо. Затем раздели донага и бросили в заранее вырытую могилу. Стали засыпать землей.

Муж сел в могиле.

Стал умолять не убивать его.

Мольбы не помогали.

Тогда он принялся выбрасывать руками из могилы землю.

Убийцы не препятствовали. Они только смеялись:

— Посмотрим, кто одолеет. Их было 5 человек.

Когда мы впоследствии откопали его, он лежал лицом вниз, с согнутыми ногами и ртом, забитым землей. Во время осмотра подошел к кладбищу человек с шашкой и начал кричать:

— Чего тут, жиды, собрались, мало вас перебили? Вон отсюда в Палестину… Это вам все коммуна наделала!

Стоявшие тут крестьяне сочувственно поддержали его. Я, в числе прочих евреев, под улюлюканье толпы, ушла с кладбища.

Мы таились в погребе у русских.

Килю спросили:

Где спрятанные жиды?

Она указала, где подвал, и в благодарность получила какой-то металлический предмет. Боясь расправы, я убежала, успев захватить одну мою девочку. Остальные четверо моих детей забились в угол сарая.

Их застигли.

— Русские или жиды?

Они отвечали:

— Русские.

Тогда старшего, Сему, заставили расстегнуть штаны.

Убедились — еврей.

Приказали стать к стенке, распахнуть гимназическое пальто и приготовились расстрелять. В это время въехал во двор конный отряд, с офицером во главе. Офицер подошел к сараю и крикнул:

— Не сметь расстреливать ребенка, иначе я вас расстреляю! Не помните разве приказа: женщин и детей не трогать.

Но уходили одни…

…Приходили другие…

Елизаветградский погром превращался в дикую кровавую оргию. Когда я вернулась, наконец, к детям, двор был усеян трупами. У Мани Каган отрезана одна грудь. Муж ее искромсан до неузнаваемости, на всех трупах следы мучительной жестокой смерти. Резника Зайцева сперва душили, стянув с двух сторон на шею шарф. Потом тянули за высунутый язык, отрезали ухо…

Расстреляли.

Гимназистку Доню изнасиловали.

Потом бросили в погреб, где она умерла от потери крови во время изнасилования. Доня умоляла оставить эту пытку и убить ее.

Но они не согласились.

…Брата они заставили смотреть, как они насилуют сестру.

Мы живем в Елизаветграде по Петровской улице, где гостиница «Неаполь», в глубине двора, а впереди — все русские. Некоторые из русских долго защищали дом от налетов. Но, наконец, пришла большая банда и разграбила несколько квартир.

Выволокли на двор для расстрела турка.

Он показал документы, что он турецко-подданный, но ему не верили.