Чтение онлайн

Сыпались угрозы:

— Вот… сейчас приступаем кромсать… ну!

И звериная ругань:

— Так… так… так…

И все это заканчиваюсь неожиданным требованием:

— Давай подтяжки… у кого хорошие.

Требовали и забирали, — и все это под страхом расстрела и во имя спасения России, — карманные зеркальца, расчески, перчатки, серебряные карандаши…

Так до сбора 50.000 нас продержали в атмосфере смерти около часа.

Получили 50.000.

Забрали с собою на чердак молодую девушку.

Ранили одного из присутствующих очередным прощальным выстрелом.

Ушли.

…Но и это еще не было концом…

Еще около 10 налетов пришлось нам пережить, со стрельбой и угрозами обнаженными шашками, причем все грабители говорили одно и то же, — о приказе резать жидов, о том, что стреляли из окон и т. д. В результате этих налетов, некоторые жильцы остались в одном лишь нижнем белье, а от накопленного годами труда имущества не осталось и следа.

Об ужасе, пережитом жителями этого дома, можно судить хотя бы по тому, что у двоих помутилось сознание.

Между прочим, сошла с ума женщина.

Был налет чеченцев.

Выстрелы, истерические крики юных девушек, грубая ругань, угрозы смертью.

— Вы губите Росою… давайте десять… сто тысяч… белье давайте — наливку… девок…

Женщина была средних лет, с высшим образованием, муж ее известен в городе, как один из виднейших общественных деятелей.

Она выбежала во двор.

С горящими глазами, пеной у рта, разметавшимися волосами, произнося непонятные звуки, она стала бешено отплясывать перед солдатами.

Тем это пришлось по вкусу.

Они ей хлопали от удовольствия.

Кричали:

— А ну, еще… жарь… ай да танцорка!

Это, однако, не помешало им потом снять с ее плеч теплую кофту и угостить нагайками при общем хохоте верховых и пеших.

…А соседи-христиане в это время мечтательно разглядывали небо…

Наш дом, — рассказывает одна из пострадавших, — хорошо выкрашенный, с изящно оштукатуренным фасадом, не избег участи и всех прочих домов с густым еврейским населением этого района.

…Плач, рыдания, вопли…

Стоголосый вой отчаяния и жути смерти перемешивался с треском разбиваемых дверей, мебели, циничными выкриками, отдельными выстрелами. Партия громил и разбойников сменялась другой, все в военной форме, все с одинаковой программой действий с теми же зазубренными фразами о кипятке, бомбах, приказе резать жидов, с неминуемыми грабежами, насилиями, угрозами, избиениями.

В среду 2-го октября многие квартиры были уже основательно разгромлены, много мебели превращено в щепки, многие вчерашние богачи оголели до нижнего белья. Но все это мне кажется ничтожной мелочью в сравнении с тем, что предстояло пережить нам впоследствии.

Было часов 8 вечера.

Тьма.

К дому подкатил автомобиль.

В нем помещалось человек 15 военных.

Ворота и двери парадных подъездов уже давно были выломаны и разбиты, так что автомобиль беспрепятственно въехал во двор. Военные, среди которых, судя по погонам, было несколько офицеров, рассеялись по еврейским квартирам.

Начался обычный грабеж.

Угрозы… выстрелы.

Недолго пришлось этой группе работать в нашем доме, уже не над чем было.

Собрались уходить

Один из солдат обратился к офицеру, руководившему всей этой операцией.

— Убивать нужно?

Последовал лаконический ответ:

— Обойдемся без того.

Но, о чем-то подумав, офицер прибавил:

— Подождите, сейчас двинем.

Он указал солдатам на двух молодых девушек.

— Посадить их в автомобиль.

Бросились матери на помощь.

Но не помогали их слезы.

Не тронули мольбы бившихся у ног разбойников девушек. Приказ офицера в русской военной форме царских времен был приведен в исполнение.

Девушек увезли.

На следующий день в конце Жилянской улицы был найден изуродованный до неузнаваемости труп одной из девушек.

Нос был совершенно отрезан.

На всем теле масса рубцов от шашек, на некоторых мускулах — следы человеческих зубов.

…Вернулась вторая…

Со страшно изменившимся, побледневшим, исцарапанным лицом… состарившаяся, сутулая… угрюмо молчаливая, с опущенным мутным взглядом поблекших очей. О том, что с нею произошло, каким образом она вырвалась, правда полуживой, из когтей зверей, — она не рассказывает, да и не хватает ни у кого жестокости ее о том расспрашивать.

…Лишь изредка выдают ее мрачную тайну нервные припадки…

Фабрикант К. жил по Крещатику в доме № 25.

Группа офицеров во главе со штабс-капитаном, в сопровождении нескольких солдат, явилась к К. с ордером от контрразведки на арест.

Встретившая их сестра его заявила:

— Брат мой болен.

Один из офицеров ответил, что против болезни у них есть прекраснейшее средство!

— 4 стены… и пуля.

Фабрикант был взят.

Его повезли с Крещатика на Фундуклеевскую улицу в помещение контрразведки. По дороге штабс-капитан говорил, что К. арестован по обвинению в коммунизме, и что из его квартиры стреляли в войска.

К. пожал плечами.

— Ведь я же фабрикант и капиталист, к тому же член партии народной свободы… я не могу сочувствовать коммунизму.

Офицер улыбнулся.

Когда же К. был уже приведен к дому, где помещается контрразведка, офицер совсем смягчился.

— У вас есть свидетели? — спросил он.

— Какие?

— Чтобы подтвердить вашу лояльность.

— Сколько угодно, только отведите меня в мою контору.

— Ну, идемте.

К. был препровожден с Фундуклеевской на Пушкинскую, где помещалась его контора. Он тотчас же вызвал многих жильцов дома, хорошо его знающих, и те подтвердили его полную лояльность.

Но господ офицеров это не удовлетворило.

— Все это для нас не убедительно.

— Так что же вы хотите?

— Мы арестуем вас.