Чтение онлайн

«Врывались толпами в еврейские дома, грабя, убивая, насилуя женщин и подростков. Местное крестьянское население пыталось всячески защитить своих соседей-евреев, с которыми живут в большой дружбе, но громилы пригрозили им той же зверской расправой, и убийства, истязания и насилия продолжались с усиливающейся свирепостью.

Убитых насчитывается около 2000.

Они валяются на улицах неубранными, ибо убрать их некому. Среди пострадавших есть и тяжелораненые, корчащееся в предсмертных конвульсиях.

Киев наводнен беженцами из Фастова.

Они передают кошмарные подробности.

Убитых и раненых грызут на улицах собаки и свиньи. Насилия творились большею частью над подростками-детьми на глазах родителей. На ночь погром прекращался и с восходом солнца начинался вновь. Все жестокости и животные насилия совершались днем при ярком свети солнца. Особенно кошмарны были события на синагогальном дворе, где евреи пытались укрыться.

Весь двор усеян трупами.

…старики… женщины… дети…

…растленные подростки…

Многие сошли с ума.

Некоторые укрылись во дворе церкви.

Их было человек 60.

Громилы захватили их всех.

И убили.

Погром закончился поджогами.

Сгорело свыше 200 домов.

К концу 5-го дня погрома, когда пожар начал угрожать и христианским домам, местный ксендз посетил коменданта местечка и обратился к нему с увещеванием приостановить убийства и пожар, указав, что это противно христианскому разуму и чувству… особенно на 5-й день погрома, когда…

— Пожар, во всяком случае, необходимо локализовать, — сказал ксендз, — так как огонь не разбирает национальности и подбирается уже к домам и неевреев.

Комендант обещал принять меры.

Тоже обещало депутациям и киевское начальство…

…Вчера еще цветущее местечко Фастов, — заканчивает «Киевское Эхо», — представляет теперь собою кладбище…»

Со вступлением добровольческой армии в Киев, весь сентябрь месяц происходил в Киеве и его окрестностях «тихий погром». Таким именем можно назвать непрекращающиеся каждодневные эксцессы, ставшие обычным хроническим явлением и большею частью происходящее незаметно, хотя во всей своей совокупности они представляют собою потрясающую картину бесчеловечности и бесправия, как бы возведенных в систему.

Особенно многочисленны были нападения, разграбления и даже убийства в пригородах Пуща-Водица, Соломенке, Слободке и Демиевке. В пределах центральной части города также не прекращались эксцессы со стороны солдат по отношению к прохожим евреям, главным образом, в районе Дуловой улицы, Большой Васильковской, Жилянской и Тарасовской.

За время только с 1-го по 10-е сентября на Киевском еврейском кладбище похоронено:

146 убитых евреев.

Из них около 40 погибло в первый день от руки украинских солдат.

Остальные — от руки добровольцев.

Среди убитых много людей пожилых, даже стариков 70—72-летнего возраста.

…Вот показание одного из пострадавших:

«В воскресенье 21-го сентября я с братом своим Кацом отправился из Печерска в город. На Собачьей Тропе мы встретили 2-х солдат.

Они нас остановили:

— Документы!

К брату моему, купцу первой гильдии, придрались:

— Наверное, был комиссаром!

— Но вы же видите документ…

— Убил кого-нибудь и забрал документ убитого. Знаем мы вас, жидов…

Грубо приказали:

— Идем.

Меня отпустили, а брата забрали с собою.

Я страшно растерялся и не проследил, в какую сторону они его увели. Я был уверен, что он находится в одном из участков. Начал искать по всем участкам, но нигде его не оказалось. Лишь на 3-й день найден его труп в Печерске, возле одной из казарм. Он был совершенно раздет, в одних кальсонах и чулках. Рядом с ним лежал еще один неопознанный труп еврея.

Таких трагедий — сотни.

Они стали при добрармии бытовым явлением. Хотя справедливость требует отметить, что впоследствии, когда погром в Киеве разразился нагло и открыто перед лицом целого света, не стесняясь присутствием корреспондентов газет Антанты, власти стали в отдельных случаях привлекать убийц и грабителей к суду и даже приговаривать к смертной казни, но дело не в этом. Дело в общем тоне, в самой сущности этого исторического явления, — известного под именем добрармии.

Добрармия несла с собой погромы.

И иного не могла принести.

Погром открытый массовый разразился в Киеве в октябре месяце, после того, как город на сутки перешел в руки большевиков и снова был захвачен добрармией. Еще не смолк грохот канонады, как победители уже принялись за свою кровавую деятельность, факты которой приводятся ниже. Эта кровавая работа открыто оправдывалась газетами — «Киевлянином» и «Вечерними Огнями», приводившими факты «стрельбы из окон и бросания евреями зажженных ламп» в отступавшие добровольческие войска, факты, детально опровергнутые «Киевскою Мыслью». Эта газетная погромная агитация перекинулась и в другие города, на фронт — и с этого времени начинается ужасающий распад добрармии. Киевский погром производился, главным образом, офицерством.

Я жил со своим отцом, — рассказывает Каган, — в гостинице «Марсель». Когда во вторник 1-го октября по городу стала распространяться тревога, все в гостинице в один голос начали говорить, что оставаться здесь нельзя. Сведущие в деле «переворотов» утверждали:

— Чуть что, сейчас же направляются в гостиницы.

Наша гостиница сплошь была заселена евреями купцами и беженцами из погромленных мест с их семьями. Независимо от той тревоги, какая невольно вселилась во всех в связи с надвигающимися политическими событиями, специфическая «еврейская» тревога сразу же пронизала всех жильцов словно электрическим током. И хотя никто об этом не говорил, каждый на лице соседа читал эту нашу специфическую тревогу.

Оставив на произвол судьбы все наши вещи в номере, мы пошли с отцом по направлению к Крещатику. По дороге встречались добровольцы, — офицеры и солдаты, пешком, на извозчиках и на лошадях. Если случайно рассеянный взгляд добровольца останавливался на нас, нам становилось жутко, — так выразителен и зловеще был этот взгляд. Мы зашли в контору одного сахарного завода, принадлежащего нашему земляку, с намерением провести тревожное время здесь. В конторе мы, к нашему удовольствию, застали группу евреев-коммерсантов, мирно обсуждающих какую-то крупную коммерческую сделку. Когда мы стали делиться с присутствующими нашей тревогой, нас стали успокаивать, ссылаясь на такие же успокаивающие объявления властей и вообще на прочность добровольческой армии, что следовало и из всех объявлений, расклеенных на всех перекрестках. Видимо, коммерсантам неприятно было, что мы внесли в их деловую атмосферу тревогу и смятение. Нарочито спокойный тон этих евреев повлиял успокаивающе.

Мы вскоре ушли из конторы.

Направились обратно к себе в гостиницу.

На улице нам представилась картина полной эвакуации, вернее бегства, — картина, знакомая Киеву лучше, чем всем другим городам: бесконечное, торопливое движение подвод, суетливые хлопоты властей, покидающих город, всюду рявкающие автомобили и прытко несущиеся извозчики с офицерскими вещами.

Вдали слышалась ружейная стрельба. Где-то трещали пулеметы. Встречные пугливо шептали:

— Входят… входят большевики.