Чтение онлайн

Истинный гражданин тот, кто не прячет правду от народа, а говорит: вот она, горькая и страшная! Надо сделать так, чтобы смыть пятно этого позора.

* * *

Мы слышали о еврейских погромах -- но разве мы о них знали? Нет, в Советском Союзе об этом не принято вспоминать. Поколения, которые родились уже в 30-40-х годах и позже,-- знали о погромах только понаслышке. Разве мы знали, как кололи штыками, рубили на части беззащитных людей, как закапывали их полуживыми в могилы, как топили, сжигали живьем сотни тысяч людей -- еще до г и т л е р и з м а -- только за то, что они евреи? Вот, оказывается, когда уже запрягали людей, заставляли жертв рыть себе могилы, есть землю, петь -- на потеху убийцам -- громко, "от сердца", когда терзают и убивают. Вот, оказывается, когда уже зарывали живьем в могилу,-- послушайте, что рассказывает об этом еврейская женщина, одна из бесчисленных страдалиц "Багровой книги":

"...мужа загнали на христианское кладбище и легко ранили в плечо. Затем раздели донага и бросили в заранее вырытую могилу. Стали засыпать землей.

Муж сел в могиле.

Стал умолять не убивать его.

Мольбы не помогали.

Тогда он принялся выбрасывать руками из могилы землю.

Убийцы не препятствовали.

Они только смеялись:

– - Посмотрим, кто одолеет.

Их было пять человек

Когда мы впоследствии откопали его, он лежал лицом вниз, с согнутыми ногами и ртом, забитым землей".

Это было в Елизаветограде.

А вот что произошло на вокзале в Черкассах:

"Раздели нас, оставили в одном белье.

И стали расстреливать.

III

 

Первым упал Коневский.

...Что было после,-- я не знаю.

Очнулся я вечером, в темноте; боль в костях и животе была такая острая, что я сейчас же снова потерял сознание, но через несколько минут пришел в себя. Рядом со мной лежали трупы. Я поднялся на ноги, белье мое было все в крови, недалеко от меня раздавались стоны умирающего. Я собрал все свои силы и стал пробираться к нему. Кругом никого не было, совершенно тихо, и в тишине стоны явственно слышались.

Я, однако, его не мог найти.

...Опять потерял сознание.

Сколько я пролежал в забытьи, не знаю, но, когда очнулся, оказалось, что я лежу рядом с Коневским, и что это он стонет.

– - Коневский,-- обратился к нему,-- может, вы встанете, и мы постараемся пробраться домой?

– - Нет,-- ответил он,-- я умираю. Прошу вас: найдите сына, положите его рядом со мной, я его хочу перед смертью обнять.

Мне удалось найти его сына.

Он был мертв.

Я отца придвинул к нему.

Он его обнял, заплакал, вздохнул и умер".

...Местечко Тростянец... Стоп, остановись, мгновенье! Это должно войти в память всех:*

"...С утра другого дня гудел набат.

Бандиты метались по местечку, грабили и производили одиночные убийства, отыскивали спрятавшихся мужчин и уводили их в комиссариат... На вокзальную улицу никого не пропускали, и никому из женщин не было известно, что делается в комиссариате. Но все же женщины узнали новость, мигом облетевшую местечко:

– - Роют могилу!

За местечком, при бассейне, куда сваливают нечистоты завода, действительно, рыли могилу – - длиною в тридцать пять аршин, военного образца.

...Разъяренная толпа с дикими криками:

– - Режь... бей жидов... до единого...

Бросилась к комиссариату. Окружила его.

Открыла стрельбу залпами. Бросали внутрь бомбы и ручные гранаты. Неистовые крики и вопли оглашали воздух, рвались гранаты, а с ними разрывались и уродовались тела свыше четы-

_____________

* Цитирую в отрывках.-- Р.Б.

IV

рехсот человек мужчин и детей, обезумевших от ужаса и боли. Несчастные жертвы в смертном томлении припадали к земле, молили о помощи, кричали и рыдали.

Но в толпу был брошен кровавый лозунг:

– - "Живых не оставлять".

И вот, убедившись, что не так-то легко и скоро перебить насмерть такую массу людей, они ворвались в здание комиссариата и там ножами, штыками, топорами довершали свое дело. Снова метали бомбы и гранаты в массу обезумевших от кошмара людей. Были пущены в ход орудия кустарного производства: особые пики для прокалывания насквозь жертв. Действовали косами, серпами, кирками, каблуками. В помещении образовалась река крови, в которой плавали жертвы. Тут были пытки и мучения, издевательства над мертвыми и полуживыми.

...И здесь в неимоверных муках испустили свое последнее дыхание отцы с тремя, пятью и единственными сыновьями. Здесь гибли девочки-подростки на шеях своих отцов. Тут были умучены и зверски изрезаны отец Берман с двумя дочерьми, крепко обнявшими отца и просившими убить их вместе с ним. Так же погиб Могилево с двумя дочерьми, защищавшими его. Погибли восьмидесятилетние старики...

В течение пяти часов продолжалось это.

А потом клочки четырехсот трупов были связаны и свалены в приготовленную днем могилу...

Колокола все не смолкали.

...Плач, рыдания, вопли, истерики, безумие, смерти от разрыва сердца, вот что было на рассвете в местечке одиннадцатого мая, когда стало известно об истреблении мужчин в комиссариате. Женщины припадали к земле, бились в пыли и молили о смерти.

...Местечко замерло.

Никто не просил ни пищи, ни помощи.

Дети тихо умирали на груди своих полумертвых матерей. По временам доносился лишь шум из оставленных домов, где хозяйничали бабы и хулиганы..."

Таковы живые картины, переданные писателем-гуманистом со слов мучеников. И картин этих -- великое множество, и каждая -- сюжет для трагедии.

Этого забыть нельзя.

Пусть пепел зарубленных, сожженных, потопленных, изнасилованных -- всех убиенных -- звучит всегда в наших сердцах, сердцах наших детей, детей их детей -- и так всех поколений, пока не исчезнет с лица земли последний расист.

Нам выпала большая честь -- возродить из пепла эту пламенную книгу. И каждый, кому попадет в руки эта книга,

V

 

должен сохранять и передавать ее из поколения в поколение -- чтобы она никогда не пропала, не была сожжена, не затерялась в архивах... Ибо своим широким распространением она может предотвратить новое преступление.

Из небольшой искры простого попустительства антисемитским и любым шовинистическим настроениям при соответствующих условиях может вспыхнуть пожар большой войны. Так было во Вторую мировую войну: началось с травли гитлеризмом евреев, а кончилось всемирным пожаром. Антисемитская политика есть политика античеловеческая.