Балаустион
Шрифт:
Ион снял дощечки с пояса, отогнул крючок и заглянул внутрь. Нет, все в порядке, нет ни дерьма, ни даже таракана (самая тривиальная шуточка). Впрочем, вряд ли даже у безмозглого Феникса хватило бы дурости забавляться в такой день. А день был что ни на есть ответственный.
Утром, когда Пирр Эврипонтид и все его «спутники» все еще сидели в комнате Леонтиска и Аркесила, слушая повторный рассказ афинянина, явился один из агесилаевских номаргов и передал повеление царя: к полудню явиться в новую базилику при храме Ликурга для суда и ответа. Известие это вызвало большой переполох, потому что сомнений не было: Агесилай наконец-то решил отреагировать на последние «деяния» эврипонтидов. Ожидали чего угодно: приказа о высылке царевича из города, предъявления обвинения и даже ареста. По городу тут же полетели гонцы — сообщить о случившемся трем старейшинам партии Эврипонтидов Брасиду, Эпимениду и Никомаху, а также созвать к храму Ликурга как можно больше рядовых сторонников из народа.
Так как не исключалась вероятность, что речь пойдет о вчерашних событиях, дома пришлось остаться не только раненым Аркесилу и Леонтиску, но и Энету. Если бы царю вздумалось по просьбе римлян приказать номаргам арестовать участников вчерашней драки с преторианцами, царевичу было бы трудно этому воспрепятствовать. Афинянину, впрочем, велели быть наготове: если ситуация потребует его показаний, за ним явятся и доставят на заседание в лектике.
Незадолго до полудня Пирр и его «спутники», в сопровождении целой толпы граждан, отправились на царский суд. У входа в базилику храма Ликурга их поджидал сюрприз: высокие, в медных заклепках двери охранялись номаргами. Руководил ими сам Эврилеонт, голова всего отряда Трехсот. Высокий, семи локтей росту, и едва ль не половину этого в плечах, весь перевитый твердыми клубками мышц. Еще не старый, лет пятидесяти, суровый и властный, по праву считающийся первым мечом Лакедемона. Исад, при всех своих талантах, был еще слишком молод для этого титула.
Лохаг сказал, что пропустит к царю только самого царевича и его ближайшую свиту. Возражать было бесполезно, поэтому в базилику прошли только Пирр и четверо «спутников»: Лих, Тисамен, Феникс и Ион. А также пришедшие чуть раньше Эпименид, Никомах и Брасид. Остальным пришлось остаться на улице.
В базилике, новом здании, выстроенном несколько лет назад эфором Анталкидом при содействии заморских архитекторов по подобию современных римских общественных зданий, было светло и просторно. Ион кое-что читал об архитектурных ордерах, и нашел интересным сравнить прочитанное с собственными впечатлениями. «Авоэ, — подумал он, оглядываясь, — что бы ни говорили старики о прелестях традиций и старины, но новое — суть торжество цивилизации над дикостью, мертвого над живым. Если в здании возведен купол, защищающий от непогоды и солнечных лучей, терраса для зрителей и окна для освещения, то я готов смириться, что у него будут римские колонны и фронтоны. Если кого-то устраивает унылая серость классических дорийских построек — хвост ему в зубы, как говорит дружище Феникс. А я, клянусь Афиной Благосклонной, — за новацию и прогресс».
В главном зале базилики находилось несколько десятков человек, в большинстве своем — средней руки военачальники и магистраты, с полдюжины старост цехов и несколько жрецов. Из эфоров присутствовали Анталкид и Архелай, из полемархов — Деркеллид, глава Священной Моры и Маханид, пожилой командир Лимнейского отряда, старый недруг Брасида. Бросалось в глаза полное отсутствие иноземцев — вещь, в последнее время чрезвычайно редкая в любом общественном собрании Спарты. Это могло означать, что жалобы римлян сегодня рассматриваться не будут. А могло и не означать — претензии римлян вполне мог взяться озвучивать толстяк Анталкид, выглядевший на удивление мрачным.
Появление Пирра и его свиты вызвало оживление среди собравшихся: все уже знали, что именно царевичу-Эврипонтиду держать сегодня ответ пред ликом царя. Дальше заинтересованных взглядов и немногословных замечаний дело не пошло — спартанцы все еще отличались сдержанностью. Главного действующего лица — Агесилая — пока не было, стоявший в полукруглой абсиде у дальней стены деревянный трон пустовал. Пользуясь возможностью, Брасид и Никомах отошли поговорить с друзьями-военными, Эпименид, обеспокоенный сверх всякой меры, остался с молодежью, нервно давая Пирру десятки советов: как отвечать в том или ином случае, чего не стоит говорить и тому подобное. Лих и Тисамен подкидывали все новые и новые вопросы, Феникс упражнялся в сквернословии. Ион стоял у колонны и теребил висевшие на поясе деревянные дощечки для письма. В разговоре он участия не принимал, погруженный в свои мысли и созерцание архитектурных достоинств базилики. Благодаря этому он не пропустил момент, когда галереи на втором этаже, с трех сторон опоясывающие зал базилики, стали заполняться народом. Ион с радостью узнал среди прильнувших к перилам людей Галиарта и других товарищей. Хорошо, что они смогли прорваться туда и будут присутствовать при действе. При случае смогут покричать, оказать поддержку, да и другим расскажут, что здесь происходило.
Раздался звон литавр, в высоком дверном проеме появилась облаченная в белое с темными полосами фигура глашатая.
— Агесилай, сын Агида из рода Агиадов, владыка Лакедемона и города Спарты, царь народа дорийцев! — зычно объявил он и отступил в сторону.
Агесилай, приветствовав собравшихся поднятием руки, неспешно прошел, стараясь скрыть хромоту, к трону. Его сопровождали, как обычно, четверо номаргов с обнаженными мечами, а также Леотихид в белом парадном панцире и один из «спутников», борец Демарат, несколько лет назад выигравший Олимпийские игры.
После того, как молодой царь занял свое место, двое жрецов произвели необходимые обряды и жертвоприношения. Затем один из младших магистратов объявил:
— Вызывается Пирр Эврипонтид, сын Павсания. Пусть таковой, если присутствует, выйдет к трибуналу и предстанет перед царем.
— «Если присутствует»! — передразнил Феникс вполголоса. — Вот кретин! Шары он с утра залил, что ли?
Пирр, отодвинув плечом не успевшего посторониться старшину кожевников, вышел на середину зала и неторопливо двинулся к возвышающемуся на абсиде трибуналу. Ион, протиснувшись в первый ряд, быстро достал дощечки, взял в руку стилос и приготовился записывать.
В базилике начинала твориться История.
Ион передвинул масляный светильник таким образом, чтобы тень от руки не падала на пергамент. Разложив испещренные символами дощечки в хронологическом порядке, юноша облизал губы, мягко окунул стилос в чернильницу и вывел на пергаменте ровную строчку:
«Календы января (12-е посидеона), первый день года 698 от основания Рима» .
Вот так. Стратег Брасид, конечно, удавил бы его за столь явное предпочтение римскому календарю, но полемарх был человеком старого склада, из тех закоренелых консерваторов, что все еще не хотели признать общепринятых вещей.
«Царь Агесилай призвал Пирра, сына Павсания, к ответу за деяния одного из людей его, афинянина Леонтиска, сына Никистрата, с молодых лет в Лакедемоне проживавшего. Грозно вопросил Агиад: почему Эврипонтид покрывает насильника и убийцу, почему посмел воспрепятствовать силой оружия справедливому дознанию?
Пирр же, Павсания сын, отвечал на это, что никогда Эврипонтиды не давали приюта преступникам, и он продолжает чтить закон отцов. «Не будешь ли ты отрицать, что Леонтиск из Афин, которого мы подозреваем в жестоком убиении своего товарища и двух лакедемонянок, был освобожден тобой этой ночью, при вооруженного народа бунтарском стечении, из рук нашего расследователя и слуги? — рек Агесилай. — Ведомо ли тебе о наличии свидетельств, что данный Леонтиск осквернил священный день Дионисий отвратительными насилием и жестокостью, за что по нашему желанию и указу должен был подвергнуться дознанию, дабы выяснить его причастность к совершенному преступлению и святотатству?»
Эврипонтид понял, что говорится сие для того лишь, чтобы несправедливо наказать Леонтиска, одного из верных друзей его, и сокрыть мастера смерти Горгила. Ведь именно оный наемный убийца, а никакой не царский дознаватель пытал и собирался лишить жизни афинянина Леонтиска предыдущей ночью…»
На своем ложе зашевелился товарищ Иона по комнате Феникс. Поднял голову и, щурясь на свет, проговорил:
— Скоро ты закончишь скрипеть своим затырканным стилосом и потушишь лампу, мать твою разэтак? Мне надо выспаться перед стражей, пойми ты это, хренов папирусомаратель!
Ион мягко посмотрел на друга.
— Твои невежество и косность, дружище Феникс, давно меня угнетают. Я отказался от мысли привить тебе страсть к наукам и литературе, но не требуй, чтобы и я отрекся от своих занятий и мировой славы, которую они мне принесут. Давай я тебе лучше прочту, что у меня получилось. Касательно сегодняшних событий…
— Да пошел ты… — скривился Феникс, снова отвернулся к стене, продолжая бормотать проклятия, и закрепил это все, громко пустив ветры.
Ион осуждающе поглядел на него, вздохнул, и снова вернулся к пергаменту, которым намеревался обессмертить свое имя.