Чтение онлайн

Мы чуть-чуть познакомились, погнали дальше.

4

У меня всегда был страх, натуральная фобия – я панически боялся недосыпать; на каком-то уровне это мне казалось сродни пустой жизни – ее я тоже боялся, и как-то связывал эти два конца так, что будто, если я не высыпаюсь, значит меня что-то заставляет вставать и делать то, что, опять же, меня заставляют, а такое – невыносимо, потому что именно это и казалось мне пустотой – метаться из угла в угол, что-то стараясь успеть и такое важное, что даже требуются жертвы, как тот же сон, например. Сейчас я уже так не думаю, полагаю, сказалась моя зрелость, как-никак я расту.

И что касается этих софитов бунтарства, я не так часто давал себе поблажки, когда учился в школе, то есть не спал там, хоть и жутко хотелось – лежал на последней парте с закрытыми глазами – мне никогда не хватало наглости полностью идти наперекор мудрецам – невинно слушал музыку, укрываясь чужими куртками с вешалок, но порой спонтанно выныривал из кабинета в коридор, когда, например, понимал, что директриса уже совершила утренний обход по классам и свалила к себе в кабинет, тогда-то я и разваливался на кожаном красном диване в холле – единственном кожаном красном диване в школе – и торчал там до следующей перемены, скрестив руки на груди и запрокинув на спинку ноги, безмерно стрессуя, что пропускаю что-то важное из уроков, и считая себя за это полным придурком. Во мне всегда максимализм и лень горели ярче остальных паразитных лампочек. Но полежанки на диване быстро портились – одноклассницы, выйдя после урока, видели меня якобы «снова-спящим» на диване и давай доставать звонким смехом и беспардонной возней в моих спутавшихся волосах или просто сядут рядом или лягут на меня своей тушей, чтобы встал, и я вставал – приходилось… Я понимаю, что не признался бы тогда, но сейчас смогу. Во многом, мне хотелось их внимания, просто жаждал его, и эта крайне невинная жажда девичьего смеха потом перерастет в нечто страшное – и я о гордыне.

5

Уроки Антон прогуливал часто, я – нет, только иногда просыпал первые несколько, если дома не разбудят и не скажут, что я в конец обнаглел себя так вести, но Антон, это тот еще артист, без разговоров – тогда в школе, он, зевая, часто говорил мне что-то такое: «ну, во многом я не согласен с тем, что мне сейчас втирает эта женщина, Артем, бабушке нужна помощь…» «Какой такой бабушке, твоей что ли?» «Она уже неделю просит вычистить погреб, какие-то банки нужно перенести в дом, а как ты понимаешь, я это один не осилю…» «Блин, когда?» «Сейчас» «А английский? Ты приперся на третий урок, молодой» «Английский ты и так знаешь» «Меня ты все равно на черную работу не заманишь», говорил я, и Антон медленно моргал, как бы сочувствуя моему умственному развитию, хотя я понимал, к чему он клонит, а это все лишь игра. Он говорил: «Дурак, ты че, пить не хочешь? Там, – уже шепотом, – настойки несколько бутылок, употребим парочку» «Я тебя понял, но сначала по-русски говорить, не? Валяем оба тут дурака, когда можно быстро все решить».

В то время эти психи только начали по всей стране утыкивать камерами школы и впускать родителей к детям по пропускам, как в настоящей тюрьме, хотя, как и многое в стране, охрана нашей школы все равно сделана через задницу, и школьники, как и курили двадцать лет назад за деревянным сортиром у черного входа, так и курят, и как была там дыра в заборе, так и осталась, в которую мы с Антоном без трудностей и пролезали на склады, а оттуда уже по дворам двигали три-четыре квартала до его гаража. Школьные прогулы хороши не только тем, что не учишься, это еще и приятный всплеск адреналина. У него гараж прямо под окнами его квартиры, в нем мы очень часто зависали, а еще у Антона всегда в карманах шелестели купюры, я не понимаю откуда, мы все были не шибко богаты, но у него они имелись, и он тратил их все на водку:

эта водка открывала нам кучу возможностей для продолжения банкета – мало того, что мы сами не учились, так ведь еще и другим не давали – его дедовскую настойку могли переварить далеко не все и далеко не всем это в принципе было нужно. Дед, кажется, ее гнал из своих армейских сапог, ибо вкус у нее был пренеприятный, и кого мы обычно к себе звали, от нее держались как можно дальше… Стекая в кресло после второй или третьей рюмки, я обычно открывал список друзей, а Антон включал свою стереосистему на полную катушку, и от этой басистой хреновины мое сердце рывками тянулось к печени. Мы переписывались со всеми знакомыми девчонками из трех ближайших школ – они на уроках, но мы всегда настойчивей среднего образования – нам очень хотелось напиться и трахнуть кого-нибудь на пыльном гаражном кресле, как у Довлатова было в рассказе, и не всегда мы трахали одну, и не всегда трахали в принципе – довольно часто Антон таким макаром затевал скоропостижные романы, чего мне самому делать ни в коем разе не хотелось – в конце концов эти девчонки сбегали с уроков к двум озабоченным пьяницам, о чем тут речь вообще? И Антон, наверное, это тоже понимал, потому что, встречаясь с одной, неизменно приглашал новеньких на свое кресло, и ничего нам не мешало это повторять раз за разом. Просто он иногда любил поныть или поиграть во взрослую жизнь с отношениями, страстно крича мне, что ему кто-то из девчонок устроил скандал, а суть скандала ему не ясна, и его это так обескураживает, что он хочет кого-нибудь ударить.

Молва о гараже и посиделках вскоре сарафанным радио дошла до многих людей, и к нам стали приходить со всех школ Красного Урбана – и девочки, и парни приходили. Однажды даже приехали сотрудники инспекции безопасности дорожного движения и перепили нас, прибрались и заботливо прикрыли дверь гаража, чтобы никто не зашел, пока мы с Антоном валялись с высунутыми языками в отрубе – друг на друге, оба на кресле.

Мы заставали закаты в городе, шатаясь от выпитого – он с девочкой, я с девочкой.

Помню бесконечно много раз проходил мимо кинотеатра такой угашенный, что не мог разглядеть, что там на постерах нарисовано, и так шатался, что держали с двух сторон – это казалось капец как прикольным. И круто, если потом удавалось посидеть немного во дворе в тихом одиночестве, расслабиться и подышать, пожевать жвачку, ну и проветриться, чтобы зайти домой и быстро упасть спать, минуя неудобные вопросы мамы или бабушки, и молясь при этом, чтобы им из школы там никто не позвонил и не доложил о моих прогулах. Иногда все это удавалось провернуть, иногда прямо с порога слышал: «опять окна ночью запотеют от этого перегара, мать, решай, че с сыном делать!» или «и почему твоя классная руководительница снова на тебя жалуется?»

Это все объективно неправильно, и понимаю, что своим детям такого не пожелаю, но тогда, несколько лет назад, это казалось довольно забавным, совсем не серьезным и живым, что я был рад, что это вообще происходит, лишь бы не мучиться и не загнивать внутри, а смаковать эмоции и все такое – лишь бы жить, дышать, смеяться, дурака валять.

Но я не какой-то там уличный ушлепок, отнюдь нет. На самом деле, мне все радостней домашнее, и я бы рад от всей наружной канители тогда избавиться, остаться дома и просто читать (но отчего-то боялся такого), а порой так хотелось сидеть себе за компьютером, во что-то поигрывать, пока сестра домашку не закончит и не попросит уступить ей место за компом, а уступив, идти на кухню, включить настенную лампу, согреть чайник и бросить на стол несколько конфет – это такой мой частый ритуал тех времен при чтении какой-нибудь книжки из семейной библиотеки, слова которых я впитывал пылесосом до поздней ночи, отчего и не высыпался.

И о, как мне нравились эти волшебные спокойные ночи на кухне за книжкой – в доме все сопят, жизнь на паузе, а я живу в мирах Лавкрафта или По и даже там, со всей их грязью, мне милей. Или эти воскресные утра в постели, когда теплый сноп солнечного света нагревает настенный ковер и выявляет частички пыли в пространстве, тогда обычно пахнет выпечкой из кухни, еще там на холодильнике стоит древний магнитофон, и мама каждое утро накручивает кассету с альбомом Эры, а здесь в спальне, напротив моей кровати стоит кровать бабушки, и бабушка медленно начитывает молитвы в лучах солнца, пока котята бегают по моей постели, будят меня и мурлычут, кусаются и зевают (а я им сую в рот палец), они топают к моему лицу и вылизывают волосы до модельной фиксации. Вот этого бы мне побольше, но получалось, как получалось, мне всегда скучно, хочется нового, и жизнь по правилам априори страшна своими рамками. Прочувствовал это? Меня зовут Артем, будем знакомы, а как уж знакомы – поперли нырнем в эту дымящуюся кучу навоза – в мою юность и рассмотрим ее чуть подробней с точки зрения литературного повествования, ты увидишь, что человек с моим характером безнадежно потерян для общества и обречен быть… – кем?

6

(вопреки всему, то был не солнечный святой день, не сладостный, а дохлый, зимний и холодный; холодный, как шоколадный пломбир, а дохлый, потому что – потому что)

Мы празднуем день рождение Вити, то есть Виктора, который родился двадцать один год назад – да простит он меня – я его с раннего детства знаю, он чуть ли не единственный пацан, не считая еще Антона, с кем я тогда общался на постоянной основе – старше меня почти на четыре года, он всю жизнь хвастался, что платит по счетам и покупает домой колбасу вместе с бутылями молока и долго твердил, что писательством своим я счета родителей не покрою, так что неплохо бы мне задуматься. Заранее мы сняли квартирку, где собрались пропить всю ночь – на улице бодро прет снег, окна давно покрылись причудливыми рисунками мороза, конец декабря, на улице минус сорок пять, темень уже с трех дня, на хате тепло, много выпивки и все круто, все есть. Хата – друг, улица сейчас – не друг; потом:

чем ближе к ночи, тем сильнее метель, и снежные хлопья облаком залетают через форточку на кухню, где я готовлю на плите какую-то закуску, но быстро тают в общей квартирной темпе. К слову, я частенько что-то готовлю на таких вот посиделках, потому что исторически сложилось так и никак иначе, да и мы тогда только закусывали, а не ели – так что вот, просто так сказал. Лампа без абажура, старая плитка, старая раковина, обшарпанные обои, кровать в зале огромна – квартирка для секса и только для него, ее сдавали на час или на ночь. Но здесь только парни, и к позднему вечеру двое из нас вдруг поняли, что в такой компании не хватает девчонок, так что нужно действовать, вот и свалили за ними слегка поддатые в вечернюю метель, а остальные, кто остался, разбрелись по углам, создав свои компашки по интересам. Обычно я совершенно точно знал, кто в округе дает, а кто – нет (я девчонок имею ввиду) и от этого отталкивался, но в этот раз балом правил не я, так и мое мнение никто там не спросил, поэтому девчонок, которых собирались привезти парни, мне были совершенно незнакомы.