Чтение онлайн

Короче, вот пошло тут, даже поперло с дикой силой:

у нас со Светой очень быстро началась святая жизнь, полная переписок обо всем на свете – самая приятная часть новых радостных для сердца отношений, когда ждешь каждое «тынь-дынь» с трепетом, когда напиться не можешь словами, и вот хочется высказать так много, а пальцы стучат по экрану телефона, кажется, так медленно, что в груди булькает это горячая жадность до человека. Утрами она пишет, доброе утро, скидывает фотографии себя на учебе, а потом спрашивает: «А ты чего делаешь?», я отвечаю ей ближе к обеду, просыпая половину ее учебы. И посланные ей фотографии раскрывают меня в домашней обстановке, где я чищу зубы или потягиваюсь в постели, а она хихикает, поначалу хихикает, а потом бьет тревогу: «… ты там совсем не учишься? Тебе ЕГЭ сдавать в этом году, а ты филонишь, пожалуйста, не пугай меня…» – по вечерам мы неизменно общаемся по пять часов без перерыва, я даже не блокирую телефон, так и оставляю со включенным экраном на столе рядом с открытой книгой, она, видимо, делает тоже самое, ведь стоит мне ей что-нибудь написать, как сразу цвет сообщения меняется, галочки удваиваются, и на экране появляется надпись «печатает» – и вот ее ответ. Охренеть, какой это кайф, приколись!

Это все очень стимулирует – я понимаю, что сейчас она занята только мной, что ей не плевать на все это, ровно, как и мне не плевать на все это, вот.

11

Я штудирую Рэя Бредбэри, ранние его хоррор-сборники, и что-то переписываю себе – начинаю классический путь писателя, и начинается он с воровства. Мой друг Рэй как-то сказал (ха) – что мне безусловно запало в душу – он сказал, что все, что он пишет, он пишет для одного человека – своей жены. Он говорил, что это самое важное в писательстве – делать это для кого-то. И как он был прав, настолько прав, что жжет от обиды, ибо я фанатично принял его слова на веру. Как-то вечером почувствовал этот импульс впервые, творческая вспышка озарила кухню, и мне вдруг захотелось соответствовать – его успех уже был моим, но одновременно я был выше всех. Нагло и жадно упивался идеями собственного превосходства в творчестве, не сделав при этом ничего. Хотя нет, дорожку я все-таки нашел и больше не плутал – с этим мне повезло. Еще в юности понял, кем хочу стать, многие этого не понимают вплоть до собственной смерти.

– Понимаешь, во мне кипит неприятие к жизни, и я не могу молчать, меня все бесит, и это не романтическое озарение, отнюдь. Я просто жажду высказываться, так что да, я писатель – не отговаривай, – начал было я, но и это была ложь – притворялся. Я до сих пор не понял, что пытаюсь добиться такого письмом своим и не письмом кстати тоже.

– Да ты что, и не собиралась! Ты молодец, скажу тебе, – ответила она. – Тебе все равно с твоим характером и незрелостью ничего не светит в моем мире с нормальными людьми и работой, а я думаю, что незрелость эта у тебя надолго. Ты прав – ты писатель… Для меня пишешь?

– Ну, разумеется.

– Мне нравится это. Нравится за тобой ухаживать. Вдохновляю?

– Очень.

– Хотел бы меня?

– Да, а ты меня?

– Ох, мне правда нравится, что ты делаешь и как это делаешь.

Она тащилась от моей жизни, сама была таким же игроком, одинаково играющим на два поля: ее канитель из встреч и тусовок, не пойми где и с кем – пьяные и не очень, клубные дела или вписки к незнакомцам, а с другой стороны – одинокие спокойные дни, полные медитативного сочинения девичьих стихов в тетрадку и чтение художественной литературы под светом настольной лампы в углу комнаты.

Все как у меня – она мое отражение, с некоторыми отличиями и с вагиной, конечно.

Просила, чтобы я рассказывал ей какие-нибудь дурацкие истории из своей жизни, допустим, как мы с Антоном, переодеваясь, заявлялись в другие школы на дискотеки и спаивали старшеклассниц, или как мы потом убегали от толпы пьяных ревнивцев из старших классов, когда кто-то из них вдруг замечал нас, трогающих за всякое девушек из их компании. А она мне рассказывала, что так как школу уже окончила и сейчас учится в техникуме, веселья в ее жизни стало в разы меньше, тогда как в школьные ее годы, она говорит, была той еще стервой и сердцеедкой, отчего подруг у нее теперь совсем не осталось, одни только мужики в друзьях – я думаю, что это те, кто ее трахал, и те, кто трахнуть только намеривается. Она недолюбливает азиатских девочек, потому что они азиатки и только поэтому, спрашивает, был ли у меня секс с «узкоглазыми», а когда отвечаю, что был, отправляет смайлик, которого тошнит. Отбитой в этом плане по краям психики, сейчас ей тяжело, потому что в техникуме она одна русская – все остальные там местные, что приехали получать среднее специальное из деревень, потому что их знание русского языка не хватит, чтобы полноценно жить и учиться в больших городах страны. И из-за такого вот одиночества в толпе, сейчас Света вынуждена смириться со своими расистскими заскоками и ассимилироваться в местную струю традиционного консерватизма (это поэтическое определение), но ей это тяжело дается, а мне это слышать необычно – я компанейский интроверт, и предубеждений схожего рода у меня особо не бывает.

12

Ты верно думаешь, что это я вообще читаю? Какого-то парня прорвало словесным поносом, и он, блин, загорелся идеей все на свете там описать? Развел муру, как Чарльз-скучно-где-соль-Диккенс, и творит какую-то острую неурядицу с абзацами. С тобой сложно не согласиться, поверь. Но если б я писал не о себе, и не так близко, то и не было б столько слов, понимаешь? Ты знаешь меня несколько страниц, а прикинь, какого женщинам, которые согласились меня любить. Они же самые настоящие мученицы. И прикинь, какого мне! Жить с занудой – это вызов. Плюс, это все происходило несколько лет назад, а ты сам представляешь, что такое память – она отрывочна. И дневники – еще не все. А вообще, если бы ты тут не ворчал попусту, а взялся за идею понять самого себя, как я здесь, например, занялся бы самоанализом, потому как и ты не идеал – уж поверь, то сам бы понял, почему все написано так, а никак иначе. Я вижу, что проза летит пулей по страницам, и мы оба не отстаем – это и есть крутость крутая, так что давай там не бубни, закрыли тему.

13

У меня вроде как есть девушка, мы со Светой еще не разговаривали на этот счет, но в воздухе это утверждение определенно витает – и это не может не радовать, дарит свое спокойствие, так сказать. Вот только я ее не видел с той пьяной ночи уже почти два месяца, и встречаться с ней как-то страшновато. У меня нет обычно никакой паники перед девочками, я не волнуюсь, когда с ними общаюсь, но вот Свету пригласить на свидание мне неловко – боюсь, как маленький мальчик, хотя мне семнадцать, и девчонки у меня уже были, только вот такие чувства, которые дарит мне Света, с ними я не испытывал, поэтому и не боялся их потерять. Свету боюсь, и боюсь разочаровать при встрече – хочется прослыть писателем, не знаю, почему эта идея во мне вообще закрепилась, но из-за ее масштабов, я ничего не могу больше разглядеть.

Конец ознакомительного фрагмента.