Баллада Редингской тюрьмы, Уайльд Оскар

Баллада Редингской тюрьмы

Уайльд Оскар

Шрифт:

Баллада Редингской тюрьмы (перевод В. Топорова)

Гвардейца красит алый цвет, Да только не такой. Он пролил красное вино И кровь лилась рекой, Когда любимую свою Убил своей рукой Он вышел на тюремный двор, Одет в мышиный цвет, Легко ступал он, словно шел На партию в крикет, Но боль была в его глазах, Какой не видел свет. Но боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, То синий и таинственный, То серый без прикрас. Был час прогулки. Подышать Нас вывели во двор. Гадал я, глядя на него: Вандал? Великий вор? Вдруг слышу: «Вздернут молодца, И кончен разговор». О боже! Стены, задрожав, Распались на куски, И небо пламенным венцом Сдавило мне виски, И сгинула моя тоска В тени его тоски. Я понял, КАК был легок шаг — Шаг жертвы — и каким Гнетущим страхом он гоним, Какой тоской томим: Ведь он любимую убил, И казнь вершат над ним. Любимых убивают все, Но не кричат о том. Издевкой, лестью, злом, добром, Бесстыдством и стыдом, Трус — поцелуем похитрей, Смельчак — простым ножом. Любимых убивают все, Казнят и стар и млад, Отравой медленной поят И Роскошь, и Разврат, А Жалость — в ход пускает нож, Стремительный, как взгляд. Любимых убивают все — За радость и позор, За слишком сильную любовь, За равнодушный взор, Все убивают — но не всем Выносят приговор. Не всем постыдной смерти срок Мученье назовет, Не всем мешок закрыл глаза И петля шею рвет, Не всем — брыкаться в пустоте Под барабанный счет. Не всем, немея, увидать Чудовищный мираж: В могильно-белом Капеллан, В могильно-черном Страж, Судья с пергаментным лицом Взошли на твой этаж. Не всем — тюремного Врача Выдерживать осмотр. А Врач брезгливо тороплив И безразлично бодр, И кожаный диван в углу Стоит как смертный одр. Не всем сухой песок тоски Иссушит жаждой рот: В садовничьих перчатках, прост, Палач к тебе войдет, Войдет — и поведет в ремнях, И жажду изведет. Не всех при жизни отпоют. Не всем при сем стоять. Не всем, пред тем, как умереть, От страха умирать. Не всем, на смерть идя, свою Могилу увидать. Не всех удушье захлестнет Багровою волной, Не всех предательски казнят Под серою стеной, Не всех Кайафа омочил Отравленной слюной.

И шесть недель гвардеец ждал, Одет в мышиный цвет, Легко ступал он, словно шел На партию в крикет, Но боль была в его глазах, Какой не видел свет. Но боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, То розовый и радостный, То серый без прикрас. Рук не ломал он, как иной Глупец себя ведет, Когда Отчаянье убьет Надежды чахлый всход, — Он тихим воздухом дышал, Глядел на небосвод. Рук не ломал он, не рыдал, Не плакал ни о чем, Но воздух пил и свет ловил Полураскрытым ртом, Как будто луч лился из туч Лекарственным вином. Мы в час прогулки на него Смотрели, смущены, И забывали, кем и как Сюда заключены, За что, насколько. Только мысль: Его казнить должны. Мы холодели: он идет, Как на игру в крикет. Мы холодели: эта боль, Какой не видел свет. Мы холодели: в пустоту Ступить ему чуть свет. В зеленых листьях дуб и вяз Стоят весной, смеясь, Но древо есть, где листьев несть, И все ж, за разом раз, Родится Плод, когда сгниет Жизнь одного из нас. Сынов Земли всегда влекли Известность и успех, Но нашумевший больше всех, Взлетевший выше всех Висит в петле — и на Земле Прощен не будет Грех. Весною пляшут на лугу Пастушки, пастушки, Порою флейты им поют, Порой поют смычки. Но кто б из нас пустился в пляс Под пение Пеньки? И мы дрожали за него И в яви и во сне: Нам жить и жить, ему — застыть В тюремной вышине. В какую тьму сойти ему? В каком гореть огне? И вот однажды не пришел Он на тюремный двор, Что означало: утвержден Ужасный приговор, Что означало: мне его Не встретить с этих пор. Два челна в бурю; две судьбы Свел на мгновенье Рок. Он молча шел, я рядом брел, Но что сказать я мог? Не в ночь святую мы сошлись, А в день срамных тревог. Две обреченные души — Над нами каркнул вран. Бог исцеляющей рукой Не тронул наших ран. Нас Мир изгнал, нас Грех избрал И кинул в свой капкан.

Тут камень тверд, и воздух сперт, И в окнах — частый прут. Глядел в глухой мешок двора И смерти ждал он тут, Где неусыпно сторожа Жизнь Смертника блюдут И лишь молчанье да надзор — Единственный ответ На исступленную мольбу, На исступленный бред, А на свободу умереть — Безжалостный запрет. Продумали до мелочей Постыдный ритуал. «Смерть — натуральнейшая вещь», — Тюремный врач сказал, И для Убийцы капеллан Из Библии читал. А тот курил, и пиво пил, И пену с губ стирал, И речь о каре и грехе Презрением карал, Как будто, жизнь теряя, он Немногое терял. Он смерти ждал. И страж гадал, Что происходит с ним. Но он сидел, невозмутим, И страж — невозмутим: Был страж по должности молчун, По службе нелюдим. А может, просто не нашлось Ни сердца, ни руки, Чтоб хоть чуть-чуть да разогнуть Отчаянья тиски? Но чья тоска так велика? Чьи руки так крепки? Оравой ряженых во двор, Понурясь, вышли мы. Глупа, слепа — идет толпа Подручных Князя Тьмы. Рукой Судьбы обриты лбы И лезвием тюрьмы. Мы тянем, треплем, вьем канат И ногти в кровь дерем, Проходим двор и коридор С мочалом и с ведром, Мы моем стекла, чистим жесть И дерево скребем. Таскаем камни и мешки — И льется пот ручьем, Плетем и шьем, поем псалмы, Лудим, паяем, жжем. В таких трудах забылся страх, Свернулся в нас клубком. Спал тихо Страх у нас в сердцах, Нам было невдомек, Что тает Срок и знает Рок, Кого на смерть обрек. И вдруг — могила во дворе У самых наших ног. Кроваво-желтым жадным ртом Разинулась дыра. Вопила грязь, что заждалась, Что жертву жрать пора. И знали мы: дождавшись тьмы, Не станут ждать утра. И в душах вспыхнули слова: Страдать. Убить. Распять. Палач прошествовал, неся Свою простую кладь. И каждый, заперт под замок, Не мог не зарыдать. В ту ночь тюрьма сошла с ума, В ней выл и веял Страх — Визжал в углах, пищал в щелях, Орал на этажах И за оконным решетом Роился в мертвецах. А он уснул — уснул легко, Как путник, утомясь; За ним следили Сторожа И не смыкали глаз, Дивясь, как тот рассвета ждет, Кто ждет в последний раз. Зато не спал, не засыпал В ту ночь никто из нас: Пройдох, мошенников, бродяг Единый ужас тряс, Тоска скребла острей сверла: Его последний час. О! Есть ли мука тяжелей, Чем мука о другом? Его вина искуплена В страдании твоем. Из глаз твоих струится боль Расплавленным свинцом… Неслышно, в войлочных туфлях, Вдоль камер крался страж И видел, как, упав во мрак, Молился весь этаж — Те, чей язык давно отвык От зова «Отче наш». Один этаж, другой этаж — Тюрьма звала Отца, А коридор — как черный флер У гроба мертвеца, И губка с губ Его прожгла Раскаяньем сердца. И Серый Кочет пел во тьме, И Красный Кочет пел — Заря спала, тюрьма звала, Но мрак над ней чернел, И духам Дна сам Сатана Ворваться к нам велел. Они, сперва едва-едва Видны в лучах луны, Облиты злой могильной мглой, Из тьмы, из глубины Взвились, восстали, понеслись, Бледны и зелены. Парад гримас и выкрутас, И танца дикий шквал, Ужимок, поз, ухмылок, слез Бесовский карнавал, Аллюр чудовищных фигур, Как ярость, нарастал. Ужасный шаг звенел в ушах, В сердца вселился Страх, Плясал народ ночных урод, Плясал и пел впотьмах, И песнь завыл, и разбудил Кладбищ нечистый прах: «О! мир богат, — глумился Ад, — Да запер все добро. Рискни, сыграй: поставь свой рай На Зло и на Добро! Но шулер Грех обставит всех, И выпадет Зеро!» Толпу химер и эфемер Дрожь хохота трясла. Сам Ад явился в каземат, Сама стихия Зла. О кровь Христа! ведь неспроста Забагровела мгла. Виясь, виясь — то возле нас, То удалясь от нас, То в вальс изысканный пустясь, То нагло заголясь, Дразнили нас, казнили нас — И пали мы, молясь. Рассветный ветер застонал, А ночь осталась тут, И пряжу черную свою Скрутила в черный жгут; И думали, молясь: сейчас Начнется Страшный суд! Стеная, ветер пролетал Над серою стеной, Над изревевшейся тюрьмой, Над крышкой гробовой. О ветр! вигилии твоей Достоин ли живой? Но вот над койкой в три доски Луч утра заиграл, Узор решетчатый окна На стенах запылал, И знал я: где-то в мире встал Рассвет — кровав и ал. Мы в шесть уборкой занялись, А в семь порядок был… Но в коридарах шорох плыл Зальделых белых крыл — То Азраил из тьмы могил За новой жертвой взмыл. Палач пришел не в кумаче, И в стойле спал Конь Блед; Кусок пеньки да две доски — И в этом весь секрет; Но тень Стыда, на день Суда, Упав, затмила свет… Мы шли, как те, кто в темноте Блуждает вкривь и вкось, Мы шли, не плача, не молясь, Мы шли и шли, как шлось, Но то, что умирало в нас, Надеждою звалось. Ведь Правосудие идет По трупам, по живым. Идет, не глядя вниз, идет Путем, как смерть, прямым; Крушит чудовищной пятой Простертых ниц пред ним. Мы ждали с ужасом Восьми. Во рту — сухой песок. Молились мы Восьми: возьми Хоть наши жизни, Рок! Но Рок молитвой пренебрег. Восьмой удар — в висок. Нам оставалось лишь одно — Лежать и ждать конца. Был каждый глух, и каждый дух Был тяжелей свинца. Безумье било в барабан — И лопались сердца. И пробил час, и нас затряс Неслыханный испуг. И в тот же миг раздался крик И барабанный стук — Так, прокаженного прогнав, Трещетки слышат звук. И мы, не видя ничего, Увидели: крепит Палач доску и вьет пеньку И вот Ошейник свит. Взмахнет рукой, толкнет ногой — И жертва захрипит. Но этот крик и этот хрип Звучат в ушах моих, И ураганный барабан, Затихнув, не затих: Кто много жизней проживет, Умрет в любой из них.

В день казни церковь заперта, Молебен отменен; Несчастный, бродит капеллан, Людей стыдится он, И главное, нет сил взглянуть На божий небосклон. Нас продержали под замком До сумерек; потом, Как спохватившись, принялись Греметь в дверях ключом И на прогулку повели Унылым чередом. Мы вышли старцами во двор — Как через сотню лет, Одеты страхом; на щеках Расцвел мышиный цвет, И боль была у нас в глазах, Какой не видел свет. Да, боль, какой не видел свет, Плыла, как мгла из глаз, Уставленных в клочок небес, Оставленный для нас, Все видевший воочию И серый без прикрас. Был час прогулки. Но никто Не смел взглянуть на Твердь: Все видит совесть, а суды — Слепая пустоверть. Он жизнь убийством осквернил, А мы — притворством — смерть. Две казни намертво связав, Он мертвых разбудил — И встали в саванах они, И те, кто их убил, — И кровь на кровь взглянула вновь, Ударив из могил! Мы — обезьяны и шуты — Угрюмо шли двором, За кругом круг, за кругом круг Мы молча шли кругом, За кругом круг, за кругом круг В молчанье гробовом. Мы шли и шли за кругом круг В рыдающих рядах, Не в силах Ужаса унять, Стряхнуть не в силах страх; Ревела Память в грозный рог, Рок волком выл в сердцах. Мы шли, как стадо, — пастухи Пасли овец своих — В парадной форме, в орденах, В нашивках послужных. Замызганные сапоги Изобличали их. Заделан был вчерашний ров, Залатан впопыхах — Осталась грязь на мостовой И грязь на сапогах, Да малость извести сырой Там, где зарыли прах. Зарыт он в известь навсегда — До Страшного суда, Зарыт, раздетый догола Для вящего стыда, И пламя извести сырой Не стихнет никогда! Пылает пламя, пламя жжет — И кость, и мясо жрет: Жрет мясо нежное с утра, А ночью — кость жует, Жрет мясо летом, кость — зимой, А сердце — круглый год! Три долгих года не расти Над известью цветам, Три долгих года не закрыть, Не спрятать этот срам, Три долгих года будет лыс Незалечимый шрам. Решили: землю осквернил Убийца и злодей! Но божьей милостью Земля Мудрее и добрей: Здесь алым розам — цвесть алей, А белым — цвесть белей. Из уст его — куст алых роз! Из сердца — белых роз! Когда, к кому, в какую тьму Решит сойти Христос, Дано ль узнать? — Смотри, опять Цветами жезл пророс!.. Ни алых роз, ни белых роз Не сыщешь днем с огнем В тюрьме, где камень и асфальт Посажены кругом, Чтоб человека извести Неверьем и стыдом. Ни белых роз, ни алых роз Не сыщешь ты окрест; Лишь грязь, да известь, да асфальт — Растенья здешних мест, И непонятно, за кого Христос взошел на крест… Но пусть в геенну брошен он И в пламени зарыт, И дух больной в ночи святой Из тьмы не воспарит, И может лишь в глухую тишь Кричать, что в скверне спит, — Он мир обрел — уже обрел Иль скоро обретет: Туда, где спит, не ступит Стыд И Страх не добредет — Бессолнечная тьма вокруг, Безлунный небосвод… Как зверя, вешали его, Зверьем над ним дыша, Не в реквиеме прах почил И вознеслась душа. Как будто тронули его Проказа и парша. Полуостывший страшный труп Швырнули в ров нагим, Глумясь над мертвенным лицом, Над взором неживым, Любуясь жадной суетой Мух, вьющихся над ним. На этой тризне капеллан Не спел за упокой, Не помахал своим крестом Над известью сырой, — Но ради грешников взошел Христос на крест мирской! И пусть мучения земли Он знает наизусть, И пусть он проклят, и забыт, И не оплакан — пусть! Есть грусть — но не земная грусть, А грусть Небес — не грусть.

Есть неизбывная вина И муки без вины, — И есть Закон, и есть — Загон, Где мы заточены, Где каждый день длинней, чем год Из дней двойной длины. Но с незапамятных времен Гласит любой закон (С тех пор, как первый человек Был братом умерщвлен), Что будут зерна сожжены, А плевел пощажен. Но с незапамятных времен — И это навсегда — Возводят тюрьмы на земле Из кирпичей стыда, И брата брат упрятать рад — С глаз Господа — туда. На окна — ставит частый прут, На дверь — глухой запор, Тут брату брат готовит ад, Во тьме тюремных нор, Куда ни солнцу заглянуть, Ни богу бросить взор. Здесь ядовитою травой Предательство растят, А чувства чистого росток — Задушат и растлят, Здесь Низость царствует, а Страх, Как страж, стоит у врат. Здесь тащат хлеб у тех, кто слеп, Здесь мучают детей, Здесь кто сильней, тот и вольней, Забиты, кто слабей, Но Разум нем, здесь худо всем — В безумье бы скорей! Любой из нас в тюрьме завяз, Как в яме выгребной, Здесь бродит Смерть, худа, как жердь, И душит крик ночной, Здесь вечный смрад, здесь и разврат — Не тот, что за стеной. Здесь пахнет плесенью вода И слизью лезет в рот, Любой глоток, любой кусок Известкой отдает, Здесь, бесноватый, бродит сон И кровь людей сосет. Здесь Голод с Жаждой — две змеи В змеилище одном, Здесь души режет Хлеборез Заржавленным ножом, И ночью злобу и тоску Мы, как лампаду жжем. Здесь мысли — камня тяжелей, Который грузим днем; Лудим, паяем, жжем, поем Унылым чередом; Здесь и ночная тишина Гремит страшней, чем гром. Здесь человеческая речь — Нечеловечья речь, Здесь глаз в глазке и хлыст в руке Спешат стеречь и сечь; Забитые, убитые, Мы в гроб готовы лечь. Здесь Жизнь задавлена в цепях, Кляп у нее во рту; Один кричит, другой молчит — И всем невмоготу, И не надеется никто На божью доброту. Но божий глас дойдет до нас — Бог разобьет сердца: Сердца, что камня тяжелей, Сердца темней свинца, — И прокаженным мертвецам Предстанет Лик Творца. Затем и созданы сердца, Что можно их разбить. Иначе б как развеять мрак И душу сохранить? Иначе кто б, сойдя во гроб, Мог вечности вкусить? И вот он, с мертвенным лицом И взором неживым, Все ждет Того, кто и его Простит, склонясь над ним, — Того, кем Вор спасен, Того, Кем Человек любим. Он три недели смерти ждал, — Так суд постановил, — И три недели плакал он, И три недели жил, И, скверну смыв и грех избыв, На эшафот вступил. Он плакал, кровь смывая с рук, — И кровью плакал он — Ведь только кровь отмоет кровь И стон искупит стон: Над Каина кровавой тьмой Христос — как снежный склон.

Есть яма в Редингской тюрьме — И в ней схоронен стыд; Там пламя извести горит, Там человек лежит, В горючей извести зарыт, Замучен и забыт. Пускай до Страшного суда Лежит в молчанье он. Пускай ни вздохом, ни слезой Не будет сон смущен: Ведь он любимую убил, И суд над ним свершен… Любимых убивают все, Но не кричат о том, — Издевкой, лестью, злом, добром, Бесстыдством и стыдом, Трус — поцелуем похитрей, Смельчак — простым ножом.

Баллада Редингской тюрьмы

(перевод Сергея Зубкова)

Памяти К. Т. У., бывшего кавалериста королевской конной гвардии.

Казнен в тюрьме Его величества, Рэдинг, Беркшир, 7 июля 1896 года.

То не мундир алел на нем, — Он руки обагрил Вином и кровью в час, когда Над трупом схвачен был Своей любимой. С той, кого В постели он убил. А нынче в серой робе он Шел сквозь тюремный сброд, (И мысль о крикете рождал Его упругий ход), Взгляд, полный муки и тоски, Вперяя в небосвод. Я не встречал столь жадный взор, С каким глядел он тут На то, что небом мы зовем, На голубой лоскут, Где парусники облаков, Как по морю плывут. Я брел со всеми, но в себе Нес персональный ад, Гадая, в малом ли, в большом Тот парень виноват; «Беднягу вздернут!» — шепоток Донесся мыслям в лад. Казалось, что тюремный двор Зажал меня в тиски, И неба раскаленный шлем Мне опалил виски; В чужом страданье я обрел Лекарство от тоски. Я понял, ЧТО его влекло Пружинить шаг, глядеть С такою жаждой в небосвод В стремлении взлететь; Ведь он любимую убил И должен умереть.

* * *

Любимых убивают все, Пусть знают все о том; Один — метнет кинжальный взгляд, Другой — пронзит словцом, Трус — поцелуем впрыснет яд, Смельчак — сразит клинком, Кто — губит на излете лет, А кто — совсем юнцом, Кто — душит похотью своей, Кто — Золотым Тельцом, А милосердный нож берет, Чтоб не тянуть с концом. Кто — пуст, а кто — в избытке чувств, Кто — купит, кто — продаст, Кто — от раскаянья в слезах, Кто — вздоха не издаст: Любимых убивают все, Не всем Господь воздаст.

* * *

Не всем назначен судный день Позора и стыда, С петлей на шее и мешком На голове, когда К ногам — через дыру в полу — Рванется пустота. Не всем терпеть надзор и день И ночь; и день опять, В час исступленья и молитв; И слежку, чтоб унять Попытку жертвы у тюрьмы Ее трофей отнять. Не всех пробудит на заре Зловещая толпа Подручных Смерти: Поп, Шериф, Тюремщиков гурьба, С чьих желтых восковых личин Глядит сама Судьба. Не всем напяливать дрожа Свой каторжный наряд, Пока угрюмый Эскулап Торопит циферблат Часов, где робкое тик-так Грохочет, как набат. Не всем, кто в Здравии пока, Прочтут За упокой, В ком ужас в сердце вопиет, Что он еще живой, А у помоста гроб стоит, Пока еще пустой. Не все, кто жаждой иссушен, Пытаются мыча Уйти из хватки рукавиц Садовых палача, Но меркнут в путах, позабыв О жажде сгоряча. Не всем взирать на небеса Сквозь щели в потолке, И с губ запекшихся ронять Молитву — дань тоске; Стерпеть Кайафы поцелуй На стынущей щеке.

Он в серой робе шесть недель Шагами мерил двор, (И как на крикете его Ход весел был и скор), Вперяя в яркий небосвод Свой — полный муки — взор. Я не встречал столь жадный взор, С каким глядел он тут На то, что небом мы зовем, На голубой лоскут, Где парусники облаков, Как по морю плывут. Нет, не заламывал он рук, И, как иной дебил, Сачком Отчаянья в душе Надежду не ловил; Он просто нА небо глядел И жадно воздух пил. Рук не ломал он, не скулил, Не чахнул, не рыдал; Он солнце, словно эликсир Забвенья пригублял, А терпкий воздух жадным ртом Он, как вино глотал. И все — толпа пропащих душ — Кто нес в себе свой ад, Забыли все свои грехи И кто в чем виноват; Лишь смертника сопровождал Наш изумленный взгляд. Как странно было видеть шаг Упругий, как струна; Как странно было видеть взгляд Туда, где вышина; Как странно думать, что отдаст Он страшный долг сполна.

* * *

Весною вяз в цвету увяз, Проклюнувшись листвой, Но рукотворный голый ствол Весь год стоит сухой, Лишь Смерть дает свой редкий плод Из плоти из людской. Чем выше мы, тем жизнь взаймы Дороже испокон; Но кто взойдет на эшафот Высокий, словно трон? Кто будет рад из петли взгляд Бросать на небосклон? Как мило в счастье и любви Под скрипочку плясать, Под флейту с лютней реже, но Приятней танцевать, А горше нет, чем антраша Под петлей исполнять. Мы хоть одним глазком за ним Следили день за днем, Гадая, кто из нас уйдет Подобным же путем, Какой тропой душой слепой Мы в красный Ад сойдем.

* * *

И наконец живой мертвец Не вышел к нам во двор, Я понял, черный карандаш Отметил приговор, И в Божьем мире нам его Не видеть с этих пор. Сойдясь, как в море, в гиблый шторм, Встречаются суда, Не перемолвились мы с ним Ни словом никогда, Столкнувшись не в святую ночь, А в горький день стыда. Жестокий плен тюремных стен Изгоев приютил; Мир нас отторг навек, и Бог Давно о нас забыл; И чуткий Грех, шутя нас всех В клеть, как в силки, сманил.

III

Двор Должников тесней оков И в мокряди полов Он там гниет, попав под гнет Свинцовых облаков; А стража бдит, а вдруг сбежит Он в Смерть из-под замков? Он рядом с теми, кто за ним Следит и день, и ночь: За тем, как стонет он, когда Молиться уж невмочь, За тем, чтоб жертва не ушла От эшафота прочь. Начальник строго соблюдал Устав и Ритуал, Врач равнодушно Смерть, как факт Научный принимал, А Капеллан два раза в день Беседой досаждал. Он трубкой дважды в день пыхтел, И кварту пива пил; И прямотой своей души Страх на корню сгубил, И часто встречу с палачом Изустно торопил. Об этой странности никто Его спросить не мог: Тюремщиков первейший долг, И твердый их зарок — Навесить маску на лицо, И на уста замок. Быть может, словом свой покой, Баюкал он в тиши, Но много ль стоит Жалость там — У смертной у межи, Дано ль словам пролить бальзам, На дно больной души.

* * *

Страшней Чумы, в кольце тюрьмы Наш Шутовской Парад; Нам нет забот, мы первый взвод Из Дьявольских Бригад; С прической — швах! свинцовый шаг — Веселый Маскарад. Канаты рвем в один прием, Ломая ногти вдрызг; Полы метем, кряхтим — скребем, Все в мыльной пене брызг; Лесоповал — всегда аврал Под пил кабаний визг; Мешки кроим, гранит крошим, Взбивая пыль в шурфах; Посуду бьем да гимн орем, И преем на путях; Но в сердце каждого из нас Клубком свернулся страх. Он то лежал, то обдавал Нас мусорной волной, И забывали мы подчас Несладкий жребий свой; Но на могилу набрели, Однажды мы гурьбой. Зиявший зев ее, как лев, Что спекся на жаре; Он жаждал крови, плоть алкал, И, подойдя к дыре, Мы вспомнили: один из нас Повиснет на заре. Спустились мы под свод тюрьмы, Во Мрак, и Смерть, и Страх; (Палач пошаркал мимо нас). И мы, дрожащие, впотьмах, По камерам, как по гробам, Рассыпались, как прах.

* * *

В ту ночь по коридорам Страх, По тысяче причин, Неслышной поступью прошел, По множеству мужчин; А вместо звезд, сквозь брусья полз Хор призрачных личин. А он лежал, как на лугу, Где васильки цвели; И стражи, сон его храня, Осмыслить не могли, Как можно спать и видеть сны, В преддверии петли. Не впору сон, коль скоро стон, Не сдержит и кремень; В нас Страх на костылях Тоски, Вцепившись в ночь, как в день, Из мозга в мозг переползал, Как тень через плетень. Как страшен сумрачный удел — Грех брата осязать. Он в грудь отравленным клинком Войдет по рукоять, Чтоб слез расплавленным свинцом Чужую боль унять. Обувкой фетровой вдоль стен Страж тут и там шуршал, Молитвам нашим у дверей — Через глазок — внимал, Всем тем дивясь, кто отродясь Колен не преклонял. Всю ночь молились мы, скорбя, Как у родных гробов, И полог ночи трепетал, Как гробовой покров; Был горше губки на копье Вкус покаянных слов. Уже кричали петухи, Но день не наступал, И кривобокий, как и мы, Страх жался по углам, И тьма злых духов к нам ползла В ночи, казалось нам. Они скользили мимо нас, Как путники в туман, Изящной поступью дразня, И каждый гибкий стан, Был страшен грацией своей Как призрак и обман. В сети гримас, прошли сквозь нас Толпой, рука в руке, Как в сарабанде, как в стихе, Как буквицы в строке, Плетя причудливый узор, Как ветер на песке. Нелепый кукольный гротеск Рождал их ломкий шаг; Как флейты звук, терзал наш слух Своим напевом Страх, — Он громко пел, чтоб пробудить И вызвать к жизни Прах. «Мир необъятен, но в цепях, Нет ходу никуда; Конечно, вправе кость метнуть И Джентльмен, но там Не ждет успех, где ставка — Грех, В убежище Стыда!»

* * *

Не из эфира соткан был Народ глумливый их, Для тех, кто жил в тисках оков, Не чуя ног своих, Их плоть и кровь страшила нас Сильней иных живых. Хмельной угар вертлявых пар, Танцующих кругом, Жеманный дух салонных шлюх, Подсевших к нам бочком, И в глотках наших застревал Поток молитв комком.

* * *

1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Баллада Редингской тюрьмы

Уайльд Оскар

Шрифт: