Балтийская трагедия. Катастрофа.
Шрифт:
В полной темноте среди волн раненому Пете-Галифе совсем непросто было держать голову над водой так высоко, чтобы не захлебнуться.
Неожиданный удар волны перевернул доску, и не уцепись за неё Пётр намертво обеими руками, доску бы наверняка вырвало и навсегда унесло в ночную тьму.
Григорьев постоянно внушал себе мысль, что его вот-вот заметят и спасут. И он продолжал бороться за жизнь, пытаясь согреться, меняя положение тела и не отпуская доски. Он сильно ослаб после ранения, когда попавший в крейсер «Киров» снаряд изрешетил его осколками. Он это понял сейчас, находясь в воде посреди ночного залива. Он почувствовал, как слабеют его мышцы, как становятся дряблыми, словно тряпки, руки. Солёная вода уже причиняла жгучую боль. Она попадала в разбитый нос, раненый рот, огнём жгла все израненное тело, заливала горло. И вдобавок все тело пронизывал холод, расплывавшийся, как ртуть, от рук к плечам и дальше по всему телу. Судорогой сводило ноги.
Ориентировка была полностью потеряна. Григорьев не понимал, куда плывёт, да его как-то это мало беспокоило. Он только крепче обнимал доску, встречая очередную волну с белым гребнем пены, ясно различимым даже в темноте. Руки и ноги деревенели. Дышать становилось всё труднее. Вдохнуть свежий воздух удавалось только между мерно бегущими волнами. Всё труднее становилось держать голову над волнами, не отпуская доски.
В его голове постоянно звучали слова: «Сильные выживают, слабые погибают». Григорьеву очень хотелось быть сильным и он не сдавался.
23:48
Капитан Остапенко медленно подводил «Скрунду» к борту подорвавшейся «Луги».
«Луга» упорно не хотела тонуть. Задрав вверх корму с винтами под углом примерно в 30 градусов и соответственно погрузив в воду нос, транспорт дрейфовал в этом нелепом положении, каждый момент рискуя подорваться на новой мине. О буксировке турбохода в таком положении не могло быть и речи.
Капитану Миронову и старшему врачу Коровину удалось ликвидировать панику на борту. Многие из бросившихся в море были втянуты обратно на палубу, вернее, на ту её часть, что ещё торчала над водой.
Передвигаться по палубе было сложно даже здоровым людям, которые постоянно рисковали сорваться и съехать по наклонной палубе, как с горки, прямо в воду. О раненых и говорить было нечего. Удержаться на мокрой и скользкой палубе у них не было никакой возможности. Кроме трёхсот человек, погибших в носовом трюме, в воду соскользнули почти все находившиеся на верхней палубе «Луги». Со «Скрунды» и «Второй Пятилетки» спустили шлюпки, стараясь подобрать оказавшихся в воде, кого не унесло в темноту и у кого были силы ещё держаться на плаву.
В подобных условиях Фёдор Коровин сделал отчаянную попытку спасти раненых, находившихся в центральном и кормовом трюмах. Матросы натянули над палубой леера, за которые можно было держаться, передвигаясь от трюма к борту.
При этом палуба «Скрунды» оказалась значительно ниже палубы «Луги», задранной вверх под тридцать градусов.
Передача раненых происходила с величайшим трудом. Некоторые срывались в воду вместе с санитарами. Многие дополнительно калечились, когда их почти сбрасывали на палубу «Скрунды».
Кроме того, если «Луга» усилиями доктора Смольникова была всё-таки приведена в состояние более-менее напоминающее госпитальное судно, то «Скрунда» к перевозке раненых была совершенно не приспособлена. На старом угольщике было грязно, везде осела угольная пыль, а трюмы были забиты металлоломом и чугунными болванками. Все помещения были переполнены ещё при выходе из Таллинна, так что раненых с «Луги» в буквальном смысле слова пришлось складывать друг на друга и где попало.
Неутомимый доктор Коровин неоднократно перебирался с тонущей «Луги» на «Скрунду» и обратно, руководя передачей раненых и их размещением на новом месте.
Даже в подобных нечеловеческих условиях подчинённые Коровину врачи и медсестры продолжали выполнять свои обязанности у коек и носилок с ранеными: поправляли повязки, давали лекарства, делали перевязки. Раненые кричали от боли, стонали, хрипели. Некоторые умоляли, чтобы их пристрелили.
Какой-то лейтенант, раненный в ноги и живот, которого передавали вместе с носилками на «Скрунду», сорвался из-за отсутствия на носилках предохранительных ремней и упал на палубу парохода прямо на перебитые осколками ноги. Находясь, видимо, в состоянии шока, офицер неожиданно вскочил и, прежде чем кто-нибудь успел ему помешать, бросился за борт.
В этот момент к противоположному борту «Скрунды» подскочил катер и передал на транспорт несколько человек, выловленных ранее из воды. Среди них вскарабкался по шторм-трапу на борт «Скрунды» главстаршина Глеб Веретенников — солист ансамбля песни и пляски КБФ, которого ещё со времени первого налёта авиации снесло взрывной волной с «Виронии». Веретенникова поразило огромное количество народа, теснившегося на верхней палубе «Скрунды», особенно раненых в бинтах и гипсе. Раненые продолжали прибывать, а Веретенников, с трудом протиснувшись на другой борт парохода, принял участие в приёмке раненых с полузатонувшей «Луги». Казалось, им не было конца.
Матросы обоих судов и санитары, выбиваясь из сил, скользя по мокрой, наклонной палубе, продолжали свою адскую работу, пытаясь вырвать из лап смерти по возможности как можно больше людей, раненных и искалеченных в ожесточённых боях на подступах к главной базе Балтийского флота.
В полной темноте мелькали тусклые лучи аварийных фонарей и слышался властный голос доктора Коровина.
23:55
Адмирал Трибуц в своём салоне на крейсере «Киров» пытался собраться с мыслями и наметить дальнейший план действий. Ещё до наступления темноты адмирал дал приказ остановить движение всех конвоев и отрядов боевых кораблей, не хуже других зная из теории военно-морского искусства о том, что при форсировании минного поля останавливаться нельзя.
Но в данном случае обстановка была совершенно особой, не имеющей никакого исторического аналога, а следовательно, и соответствующего научно-прикладного анализа.
Сотни, а возможно тысячи мин, сорванные с якорей, страшными косяками шли навстречу кораблям и транспортам, подчиняясь только воле встречного ветра и волн. Никакой защиты от них не было, да и не существовало. Особенно с наступлением темноты. С высокобортных транспортов мину и в светлое время суток было трудно заметить и почти невозможно предотвратить её столкновение с судном.
Лучше отстояться на якоре, спустить шлюпки с наблюдателями и пытаться, по мере возможности, отводить свободно гуляющие по морю шары от бортов кораблей.
Сведения об уже понесённых потерях, которые флагманская служба связи сумела вытащить из бушующего эфира, повергли адмирала в шок. Знакомые корабли и ещё более знакомые командиры ушли в вечность, в небытие, перестали существовать к исходу суток 28 августа.
Многие сведения доходили до «Кирова» в неточном или сильно искаженном виде, ретранслируемые случайными и вовсе неизвестными источниками. Так совсем недавно пришло сразу два сообщения о гибели лидера «Минск» со всем экипажем и находящимся на нём штабом флота во главе с адмиралом Пантелеевым. Особенно досадна была гибель Пантелеева. Не говоря уже о том, что Трибуц очень хорошо сработался с Пантелеевым, он выше военных талантов своего начальника штаба ценил его высокую порядочность как человека, особенно в условиях той жестокой реальности, когда проявлять свою порядочность было крайне опасно. Трибуц понимал, что если ему удастся благополучно прибыть в Ленинград, неминуемо начнется следствие по всем аспектам деятельности флота, обороны Таллинна и этого похода, а потому потеря такого важного свидетеля как адмирал Пантелеев, который мог честно и беспристрастно объяснить многие поступки и решения командующего флотом, была для адмирала Трибуца очень болезненной.