Чтение онлайн

В эту ночь на крейсере никто (кроме, пожалуй, дивизионного комиссара Лебедева, который уверяет, что проснулся только в Кронштадте) не сомкнул глаз. Все свободные от вахт, экипажи башен, расчёты зенитных установок, котельщики и мотористы находились на верхней палубе, ведя наблюдение за идущими на корабль минами и помогая их отталкивать от борта. Мин становились меньше, но не настолько, чтобы хотя бы на мгновение расслабиться.

Зайдя в полутемную кают-компанию, где на диванах не раздеваясь дремали несколько сменившихся с вахты офицеров, главным образом, инженер-механики, Абрамович-Блэк выпил стакан крепкого чая. Поговорить было не с кем. А поговорить очень хотелось. Будучи одновременно профессиональным моряком и профессиональным писателем, Абрамович-Блэк лучше других понимал, что ему, участнику знаменитого Ледового похода Балтийского флота, судьбою подарено и участие в этом переходе, который так же, как и Ледовый, навечно останется в анналах трагической истории Балтийского флота. Но, в отличие от Ледового перехода, надолго останется под спудом секретности, из-под которого будут пробиваться наружу лишь сладкие официальные реляции и кошмарные слухи.

В голове Абрамовича-Блэка уже рождалась книга об этом переходе, завершившем жаркое лето 1941-го года для Краснознамённого Балтийского флота. Невзирая на строжайшее запрещение и пользуясь своим более-менее привилегированным положением в качестве редактора корабельной многотиражки, Абрамович-Блэк уже исписал несколько тетрадей касательно событий июля-августа 1941 года. И примерно полтетради с того момента, когда крейсер «Киров», выставив усы параванов-охранителей, пошёл за дивизионом базовых тральщиков, оставляя за кормой пылающий Таллинн.

Писатель слушал, запоминал и записывал реплики офицеров и матросов, хотя большая часть этих реплик сводилась к страстному желанию добраться до Кронштадта. Было ясно, что в глубине души далеко не все были уверены в благополучном исходе этого перехода.

В этой связи была очень интересна реакция экипажа на неожиданный приказ Трибуца приостановить движение до утра. После того, как накануне «Киров» влез в самую гущу минного поля, захватывая мины параванами обоих бортов, почти все поняли, что двигаться дальше в подобной обстановке является самоубийством. Особенно в темноте. Но многие после остановки движения стали выражать недовольство, считая, что за ночь можно было добраться до Гогланда, а с рассветом к минам, которых меньше не станет, ещё добавятся и налёты авиации. Имея доступ в радиорубку, Абрамович-Блэк знал о гибели на минах большого количества боевых кораблей, часть из которых подорвалась у него на глазах («Яков Свердлов», «Гордый» и «С-5»), а ночные сводки ещё и преувеличивали потери, включив в число погибших кораблей «Минск» и «Славный», а в число подорванных — лидер «Ленинград», что означало почти поголовное уничтожение всех крупных боевых кораблей.

Налицо уже была панорамная трагедия. Трагедия ещё неоконченная, второй акт которой должен был начаться с рассветом. Пока ещё можно было сказать, что боевые корабли гибли и подрывались во имя спасения транспортов, перегруженных войсками и беженцами. Приняв мины противника на себя, они проложили транспортам дорогу. И хотя ничего подобного не было, так по крайней мере можно будет написать в рапорте. Но что будет завтра, когда погибнут последние боевые корабли и беззащитные транспорты будут предоставлены собственной судьбе?

В своё время, после удачного завершения Ледового похода, прошедшего почти без потерь, был расстрелян командовавший походом адмирал Щастный. Что будет с нынешним командованием Балтийского флота, потерявшего уже половину своих кораблей в ещё не завершённом Таллиннском переходе?

Такие вопросы ставил Абрамович-Блэк на страницах своих походных тетрадей, находясь на борту «Кирова» в центре Финского залива на рассвете 29 августа 1941 года. Редактор корабельной многотиражки ещё не знал, что одним из первых участников этого перехода будет расстрелян он сам.

Лейтенант Абрамичев валился с ног от усталости. Со вчерашнего вечера он нёс «минную вахту», наблюдая за поверхностью залива с палубы транспорта «Казахстан», до боли в глазах всматриваясь в воду за бортом. От усталости путались мысли, а воспалённые глаза видели мину чуть ли не на каждой волне.

Абрамичев понял, что нужно хотя бы часок подремать, чтобы сохранить способность к каким-то действиям. Он не спал практически уже более сорока восьми часов, когда его бойцы отражали атаки немцев на Таллинн, когда он вёл их к гавани и грузил на борт «Казахстана». Сдав свой пост старшине Якимову, Абрамичев побрёл по палубе, ища свободное место, чтобы прилечь.

Палуба «Казахстана» напоминала бивак пехотного полка, застигнутого в чистом поле после дневного марш-броска. Всюду завернувшись в плащ-палатки и накрывшись шинелями лежали вповалку красноармейцы, обнимая свои винтовки, поскольку для «винтовочных пирамид» места на палубе не было. Можно сказать, что не было ни одного свободного сантиметра. Люди лежали, прижавшись друг к другу. Абрамичев медленно брёл в носовую часть судна. Тело гудело от усталости, влажная прохлада пронизывала до костей.

Неожиданно он увидел бойца, завернувшегося в плащ-палатку, возле которого было буквально сантиметров сорок свободного пространства. Абрамичев улёгся туда, накрывшись шинелью. Он продрог так, что невольно прижался к бойцу, пытаясь прибиться к чужому теплу. Но теплее не становилось. Лейтенант потянул на себя край плащ-палатки и коснулся мёртвой ледяной руки. Он отпрянул в сторону и приподнял край плащ-палатки. Луна, появившаяся как бы специально из облаков, осветила спокойное молодое лицо умершего.

Совершенно неожиданно для самого себя Абрамичев вдруг почувствовал зависть к своему мёртвому соседу. Для него всё уже было позади. А что ждёт их впереди — не знал никто. Покрыв покойного плащ-палаткой, Абрамичев пошёл искать другого места для ночлега. Он нашёл его почти у самых носовых кнехт, лёг на палубу и, уже не чувствуя холода, провалился в чёрную пустоту.

«Казахстан» продолжал мерно покачиваться на якоре. Пробежавшая по поверхности воды лунная дорожка осветила силуэты ещё нескольких транспортов, стоявших неподалёку, и какое-то судно, украшенное изящным клиперным форштевнем, как на старинной акварели.

Военный корреспондент Михайловский наконец задремал в крошечном кубрике катера МО, после того как катеру каким-то чудом удалось выскочить из той минной ловушки, в которую он попал накануне. Михайловскому стало казаться, что теперь все опасности уже позади и его приключения закончились по крайней мере до прибытия в Кронштадт.

Журналист проснулся от того, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо. Михайловский с трудом открыл глаза и увидел знакомого матроса, вытащившего его из воды.

— Давайте на верхнюю палубу, — сказал матрос. — Всех будем пересаживать на «Ленинградсовет». Подходим.

Михайловскому страшно не хотелось уходить с этого маленького и юркого катера, на котором он уже чувствовал себя в полной безопасности. И подорваться на мине у такого «малыша» меньше шансов и вражеская авиация вряд ли на него позарится. А на большом судне опять попадёшь в какую-нибудь беду.

Но деваться было некуда. Корреспондент с трудом встал. Он был голым по пояс. Выданную накануне робу он снял, готовясь прыгать за борт, когда полчища мин окружили маленький охотник. Матрос снял с себя голландку и чуть ли не силой натянул её на Михайловского, несмотря на его протесты.

— Бери, — твёрдо сказал матрос. — В Кронштадте мне новую выдадут...

С трудом выбравшись на верхнюю палубу, Михайловский увидел, что катер подходит к борту «Ленинградсовета». Журналист сразу узнал этот корабль, на котором ему не раз приходилось бывать раньше. Он хорошо знал и его командира — старшего лейтенанта Амелько, стройного молодого офицера со смуглым загорелым лицом и светлыми, расчёсанными на пробор волосами.

Пока Михайловский размышлял, хватит ли у него сил вскарабкаться на борт учебного судна по штормтрапу, выяснилось, что гостеприимный «Ленинградсовет» вывалил с правого борта парадный трап для приёма спасённых. На нижней ступеньке трапа матросы подхватывали переходящих на судно, так что Михайловский даже не заметил, как оказался на палубе.