Чтение онлайн

Тони Эдкок, толкая одной рукой тележку с бутербродами, пепси-колой, пивом, бумажными стаканчиками, а другую, подняв с приветственно сжатым кулаком, улыбаясь и кланяясь во все стороны, вошел в спецзал.

Органная музыка, отрывок из «Пассакалии» Иоганна Себастьяна Баха, властно зазвучала в зале, разделяясь в стереодинамиках по тональности, множась и опять же сливаясь в неповторимое единое созвучие.

На левом экране появилось заснеженное пространство, и больше ничего. Ни скоростных дорог, ни домов, ни роботов-дворников, ни деревьев, ни малейшего кустика. Камера неизвестного оператора как бы поднималась вверх, в само поднебесье, и белое пространство все увеличивалось и увеличивалось, убегая и растягиваясь во всю ширь, убегая до самого горизонта. И там, впереди, словно мухи поздней осенью, чуть копошились микроскопические черные точки. Камера подала крупным планом нарты, собачью упряжку, путешественника, очередного, вероятно, безумца, старавшегося добраться в одиночку до Северного полюса.

Лай собак, визг, скрип полозьев, хруст снега под ногами закутанного в меховую оранжевую курточку человека, лисья шапка на голове. И все звуки раздавались так отчетливо, будто тот, одиночка, чокнутый, брел где-то совсем рядом, у самого экрана. Скрип снега напоминал, что мороз был сильный, не менее шестидесяти градусов ниже нуля.

— Кто это?… Кто это?… — послышалось в зале.

Все притихли, магически уставившись на экран. Даже и сейчас, в век космических пассажирских перелетов, в век атомных самолетов, такие вот походы одиночек к Северному полюсу, почти всегда совершавшиеся на санях конструкции времен Амундсена и Скотта, с собачьей упряжкой, без применения обогреваемой одежды, вызывают восхищение у людей. Часто такие броски одиночек к полюсам заканчиваются трагически, но число желающих испытать себя все росло и росло. И часто могилы их были там же во льдах, затеряны на огромном белом пространстве. Так пропал без вести пять лет назад и парень, которого любила Джун Коллинз, и который работал в этой же лаборатории, весельчак и отличный специалист по слабым взаимодействиям Семми Рикс.

И словно услышав вопросы из зала, невидимый оператор укрупнил кадры, опустившись на снег. Красное обмороженное лицо человека в черных очках, на бороде сосульки, незнакомец упирается плечом в шест, толкает нарты; рыжие собаки в упряжке выглядят злыми, тощими, уставшими. Путник останавливается, чтобы перевести дыхание, снимает очки, протирает стекла, медленно, медленно поворачивает голову назад, куда-то смотрит в синюю даль.

— Семми! Это Семми! — вдруг закричала Джун и, опрокидывая стулья, побежала к экрану. Она водила руками по лицу Семми Рикса, пытаясь поцеловать того, обнять за шею. — Это Семми, — как-то тихо повторила она, повернувшись к залу и глядя с немым укором на антресоль, на высунувшегося Дагена.

Тому почему-то стало неуютно, он спрятался. Но тут же появился Гарри Грорэман, выпучив свои черные глаза на Джун.

— Останови его, Гарри! — попросила та, опускаясь на подставленный профессором стул. — Останови его, — опять прошептала Джун, и ее голова склонилась, плечи задрожали; плакала она не совсем красиво, по-бабьи, навзрыд.

Даген продолжал крутить ролики, продолжал показывать последний день, скорее всего, именно последний, Семми Рикса. Миссис Клементс на своем табло высветила красный предупредительный сигнал, но профессор, кивнув ей, что, мол, вижу, не прерывал фильма. Да и на втором табло, у миссис Боумэн, светился зеленый знак, чуточку багровея с края.

Ни Даген, ни Грорэман не обязаны были докладывать Хименсу, что они будут транслировать в зал заседаний и как. Накануне совещания они обговаривали с профессором некоторые вопросы возникшей проблемы, уточняли, кто может выдать наилучшую идею, как могут влиять остальные на ход эвристического коллективного мышления. Даген знал всю подноготную, или почти всю, каждого. Знал привычки сотрудников, их увлечения, семейные затруднения, временные разногласия, планы на отпуск, увлечения спортом, хобби, характер и темперамент, волевые качества.

Снова камера стала подниматься вверх. Возможно, эффект создавался за счет применения объектива с переменным фокусным расстоянием. И на экране пространство белой пустыни разрасталось, заполняя собой всю его площадь. Бесконечность снежной западни, бесконечность еще непокоренного пространства, еще не пройденного пути. И все это, умноженное на мороз, сложенное с мыслью, что тебе никогда не дойти до цели, что еще нужно будет вернуться назад и опять пройти тот же бесконечный путь, а запас продуктов тает на глазах, может свести с ума и сильного человека. И трудно вдвойне тому, кто начнет так думать уже в начале пути к полюсу. Это гибель. И лишь уверенность, или, точнее, бесшабашность, помноженная на точный расчет, может спасти человека от разрушающей его изнутри, как червь, мысли, что он на тысячи километров в этот белой прорве один, что его шаг неизмеримо мал по сравнению с расстоянием до конечной цели.

Рыжие букашки-собаки продолжают, как муравьи, продвигаться вперед; и снова человек останавливается, переводит дыхание, снова упирается в шест, прибитый к нартам. И, забегая далеко вперед, оператор показывает, что ждет путешественника дальше. Нагромождение льдов, торосы и опять та же белая бесконечная пустыня, дышащая семидесятиградусным морозом. И все, сидевшие в зале, уцепившись в стулья и столы, подавшись чуть вперед, как бы помогая толкать нарты Семми Риксу, почуяли этот холод.

Главный психолог фирмы «Хименс и Электроника» выключил кинопроектор, оставив Семми Рикса одного с его проблемами, оставив где-то там, далеко внизу. Как удалось Дагену откопать это в архивах НАСА, в материалах, поступивших со спутников компании «Реклама и бизнес», никто не ведал. А что съемка велась именно со спутника, сомнений не возникало. Уже более пятидесяти лет район Северного полюса значился заповедной зоной, закрытой для всех видов транспорта. В этом, собственно, и был весь смысл для путешественников-одиночек. Только на самого себя мог тот рассчитывать, на силу своих мышц, своего духа.

Джун успокоилась, вытерла слезы. К ней подошел Ленг Мун и, поддерживая ее под руку, увел к столику. Лицо математика было не менее осунувшимся.

«Немного они сегодня перестарались», — подумал Перри Хименс, хотя и ему было интересно посмотреть эти редкостные кадрики, до сих пор никем не обнаруженные. Семми был молодцом, думал Хименс, вспоминая своего коллегу по исследованиям поля пересекающихся пространств. Может, он и к полюсу потому пошел, что хотел до конца понять суть наших с ним открытий, суть пространства. Нужно будет повнимательней отнестись к Джун. Ей сейчас тяжело. Даген, наверное, подумал, что она уже его забыла.

А задача у них с Семми Риксом была одна и та же. Они вдвоем взялись первыми прощупывать резонансные свойства гравитационного поля, первыми уцепились за слабые взаимодействия, первыми стали задумываться над броском к звездам, но не на ракетах с тяговыми двигателями и за сотни световых лет, а над броском мгновенным, броском через искусственно созданные на Земле «черные дыры», через узловые точки пересекающихся пространств. Эти исследования приближали их также к преодолению косности в понимании времени, к скачкам через потенциальные временные ямы в прошлое, в будущее. Все должно быть подвластно человеку. Но на это требовались деньги, деньги и снова деньги. И свобода. Свобода их поисков, их труда, их разработок, свобода от сиюминутных выгодных работ, от сиюминутных заказов, от сиюминутных хлопот и забот. Семми Рикс от них освободился, освободился, очевидно, навсегда… А он, профессор Перри Хименс?… Он понесет свой альтруистичный крест — ведь он, собственно, и есть альфа и омега науки — свою тяжелую ношу до конца…

Из динамиков захрипел чарующе Эл Бузep. Он пел о малютке из штата Северная Дакота, о парне с кривыми ногами и в ковбойской шляпе, о том, как они контрабандным путем, облачив своего четвероногого друга в скафандр, переправили его на Луну, и как там скакали во всю, ха-ха-ха, хо-хо-хо, хи-хи-хи, прыть по пыльной дороге к «Морю Дождей». Еще он пел о том, как девушка, обхватив парня руками, прижималась к спине того маленькими упругими штучками, и как споткнулся конь о кусок золота, величиной с тыкву, что осталась у ковбоя дома в огороде.

Задиристый напев, ржание лошади, пощелкивание кнута заставили постепенно всех, сидевших в зале зашевелиться, задвигаться, заулыбаться.

Профессор постучал пальцем по своим часам, показывая их Дагену, но тот продолжал транслировать запись песен Эл Бузера, даже прибавив немного громкость.

К доске направился танцующей походкой конструктор Олсон, сверкая своей лысиной, и быстро, в унисон с ритмом песни, стал набрасывать на доске один из вариантов схемы симбиоза генератора биоволн с шумовым модулятором.