Чтение онлайн

— Присаживайтесь, Ефим Афанасьевич, — дружелюбно сказал Воловцов, указывая на кушетку рядом с собой, и выдавил из себя улыбку. Получилась она у него настолько фальшивой, что Песков, сидевший на единственном имеющемся в каморке Ефимки стуле, помрачнел.

Ефимка опустился на кушетку и посмотрел на Ивана Федоровича. Во взгляде дворника мелькнула настороженность. Или это показалось?

— Ефим Афанасьевич, — решил начать издалека Воловцов. — Нас с Виталием Викторовичем мучает вопрос: как у вас, столь молодого человека, не имеющего жизненного опыта, получается так здорово… ладить с женщинами?

Дворник сморгнул, а потом его лицо стало расплываться в улыбке.

— Они меня лю-убят, — протянул он, глядя прямо в глаза Воловцова. — И я их люблю.

Ну, истинный дурачок! Ладно еще, слюну не пустил.

— Женщины любят мужчин за что-то, — глубокомысленно изрек Иван Федорович. — Ну, с Еленой Шилохвостовой понятно, она многих мужчин любит. Просто за то, что они — мужчины. Природа у нее такая. А вот та барышня, что иногда к вам приходит, она за что вас любит?

Ефимка надолго задумался, а потом изрек:

— Не знаю.

— Кстати, как ее зовут?

— А вам это зачем? — потупил взор дворник.

— Просто любопытно, — ответил Иван Федорович.

— Она не велела никому говорить ее имя. — В глазах дворника мелькнули злорадные искорки. — И я ей это обещал…

«Не может быть, — молнией мелькнуло в мозгу Воловцова, — похоже, он догадался и обрадовался тому, что мы ее не нашли».

Эта мысль взбодрила Ивана Федоровича. «Нет, все же дворник явно ломает перед нами комедию, — подумал он. — Надо как-то иначе повернуть допрос и заставить его раскрыться…»

— А какие деньги она у вас просила? — вдруг жестко и, что называется, в лоб спросил Воловцов. — Не те ли это деньги, что вы с вашим дядькой Иваном Калмыковым украли у Кокошиной, убив ее крайне жестоким и циничным способом?

Ефимка бросил на Ивана Федоровича острый взгляд, мгновенно потушив вспыхнувшую в нем злобу, и вдруг… заплакал. По-детски, надрывно и со всхлипами.

Это было настоящей неожиданностью для следователей. Они переглянулись и стали дожидаться, когда дворник снова заговорит.

— Я давно хотел… Я боялся… — начал сквозь слезы Ефимка. — Он меня заставил…

— Иван Калмыков заставил? — застигнутый врасплох признанием дворника, спросил Иван Федорович.

— Да, он, — всхлипнул Ефимка и поднял глаза на Воловцова. — Это я… Я во всем виноват… Это я рассказал ему про сундук и шкатулку с деньгами…

— Ну, успокойтесь, Ефим Афанасьевич, — стал мягко увещевать Ефимку Иван Федорович. — Успокойтесь и расскажите все по порядку…

Дворник кивнул. С минуту все сидели молча. Ефимка дважды глубоко вздохнул, пытаясь унять накативший плач, и, наконец, снова заговорил:

— Однажды хозяйка пригласила меня к себе. Стала расспрашивать меня об отце, как он умер, как это случилось. Я ей все рассказал. Она погладила меня по голове и сказала «Бедный, бедный». Потом выдвинула из-под кровати сундук и достала из него шкатулку. В шкатулке были деньги и какие-то бумаги. Она дала мне десять рублей и сказала, чтобы я потратил их на себя, купил чего-нибудь вкусного…

— И ты их потратил? — спросил Воловцов.

— Нет, — ответил Ефимка. — Мне давно никто ничего не дарил. Они вот… — С этими словами он достал из кармана коробочку из-под часов и открыл ее. Внутри, на бархатной подкладке лежала сложенная в несколько раз десятирублевая купюра…

Воловцов и Песков невольно переглянулись. Конечно, номер с коробочкой, в которой нищий дворник хранит подаренную десятку, — это что-то! Номер на вышибание слезы. Черт возьми, разве в человеческих возможностях так искусно играть? А может, это не игра вовсе? Может, Ефимка таков и есть: добрый, доверчивый, заблудший и потерявший после смерти отца жизненные ориентиры? Эта мысль коварной змеею вползла в голову Ивана Федоровича, отвлекая и мешая вести допрос.

— Хорошо, Ефим Афанасьевич, продолжайте дальше… — глухо проговорил он.

— Подметя двор и убрав мусор, я пошел к своему дядьке, чтобы рассказать ему, как мне повезло с хозяйкой. Он был дома, на огороде, и я подождал, пока он освободится. Затем мы поели картошки с луком и хлебом, и я рассказал ему о подарке.

«Значит, она хранит деньги в шкатулке, а шкатулка лежит в сундуке под ее кроватью?» — спросил он.

«Ага», — ответил я.

Потом мы с ним разговаривали о погоде, об урожае, о моей жизни. Дядька еще жаловался, что не может никак найти постоянную службу, вынужден пробиваться редкими заработками, и спросил, не найдется ли у моей хозяйки работы и для него. Тогда, сказал он, мы-де будем вместе, и у него будет возможность приглядывать за мной. Я сказал, что попрошу хозяйку, чтобы она взяла его на работу. Дядька очень обрадовался и угостил меня чаем с настоящей шоколадной конфектой. Раньше, давно, когда я был совсем маленький, я ел конфекты, и они мне нравились. А у вас есть конфекты? — простодушно посмотрел Ефимка на Воловцова.

— Нет, — сдержанно ответил Иван Федорович и для пущей убедительности развел руками.

— Жалко, потому что конфекты я очень люблю…

— Мы тебе купим конфет, — пообещал Ефимке Воловцов. — Вот поговорим с тобой и купим тебе конфет, идет? Хоть целый фунт! Только ты все по правде нам расскажи.

— Ла-адно, — протянул Ефимка и улыбнулся. — А не обманете?

— Нет, не обманем. — Иван Федорович пытался разглядеть и найти в словах и поведении дворника фальшь. Самую незначительную. Или хотя бы какой-нибудь намек на нее. И — не находил, хоть тресни! — Рассказывайте дальше, Ефим Афанасьевич.

— Так вот, — продолжил повеселевший Ефимка. — Вернувшись от дядьки, я пошел к хозяйке, чтобы спросить, нет ли у нее какой работы для него. Она ответила, что нет, какая, дескать, работа. Я опечалился и пошел к себе. И долго плакал, потому что было жалко дядьку. На следующий день я снова пошел к нему и рассказал, что работы для него у моей хозяйки никакой нет. Он сделался хмурым, а потом спросил:

«Может, мне самому поговорить с ней?»

«Она к себе незнакомых людей не пускает», — ответил я.

«Ну, ты же будешь рядом», — сказал он.

Я согласился. Пришел он не сразу, а через несколько дней. И поздно вечером. От него пахло керосином, и я спросил, чего это от него так пахнет керосином? А он ответил, что был в керосиновой лавке, покупал керосин и, верно, немного облился. Тогда я сказал, что уже поздно, пусть приходит завтра.

«Но она же еще не спит, — не согласился он. — Я видел в ее окнах свет».

Я знал, что хозяйка ложится поздно. И мы пошли наверх, на второй этаж. Я постучался в дверь. Хозяйка подошла к двери и спросила, кто это.