Чтение онлайн

Ее пальцы проскользнули к моему затылку, она вцепилась в волосы, рванула, будто сдаваясь и злясь одновременно. Я зарычал в ее рот, сильнее сжал ее затылок и вторую руку опустил ниже — обхватил талию, прижал так, что мои пальцы впились в нее,

— Мы не можем целоваться каждый раз, когда срываемся друг на друга, — тяжело дыша, сказала она, отрываясь от моих губ, и голос ее дрогнул, будто она сама не до конца верила в то, что выдавила.

Я смотрел вниз, на ее губы — распухшие, алые, влажные, словно израненные, и в голове шумело только одно: мало. Этого чертовски мало.

— Да, — выдохнул я хрипло, стиснув зубы. — Этого слишком мало. Тебя слишком мало.

Ее зрачки расширились, глаза потемнели, дыхание стало еще более рваным. Она будто собиралась что-то сказать, но вдруг взгляд ее скользнул ниже, к моей шее. И я сразу понял — что-то не так. Теперь ее зрачки расширились так, что почти поглотили весь цвет, стали черными, как ночь, без единого проблеска.

Я опустил руку на ее талию, сжал пальцами ее хрупкое тело, двинулся ближе, и в тот же момент крепко обхватил ее бедро. Она резко сжала колени, будто хотела защититься, но взгляд ее не отрывался от моей шеи. Она медленно подняла руку, дотронулась кончиками пальцев до моей кожи, осторожно, будто боялась, что я сейчас взорвусь, и поднесла их ближе к глазам. На пальцах осталась темно-красная полоса.

Черт.

В уголках ее глаз блеснули слезы, тяжелые, настоящие, те, что она обычно глотала, пока не превращала боль в холод. Но в этот раз она не сдержалась, хотя и постаралась быстро смахнуть их, думая, что я не замечу.

— Это отвратительно, — едва слышно произнесла она, глядя на пальцы и снова на мою шею.

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, потому что понял. Эти сраные шлюхи, что липли ко мне в кабинете у Атамана, оставили следы. Их губы, их руки, их жадные царапки — все это теперь отпечаталось на мне так, что она заметила первой.

— У меня ничего не было ни с кем, — слова сами вырвались изо рта, и это было похоже на чертово оправдание. Впервые, мать его, в моей жизни. Я не оправдывался даже перед ментами, даже перед судьей, но сейчас — оправдывался перед ней. — Это…

Я замолчал, сглотнув. Хотел ляпнуть, что сделал все, как обещал — трахнул другую, чтобы забыть. Хотел. Но это была ложь, и я ее не сказал. Потому что, блядь, я этого не делал. И сейчас больше всего хотел, чтобы она мне поверила. Чтобы хоть в этот раз — поверила.

Я не успел выдавить ни слова, только открыл рот, но она уже дернула ручку, распахнула дверцу и вылетела из машины так резко, что я едва не охуел от скорости ее движения.

— Катя! — рявкнул я, и сразу выскочил следом, хлопнув дверью так, что металл взвизгнул.

Она шла быстро, почти бежала, каблуки цокали по асфальту, пальто развевалось, руки тряслись, будто она не знала — держаться за сумку или вцепиться в воздух, лишь бы не остановиться. Я догонял ее широким шагом, и внутри меня все клокотало, смесь злости и страха, адреналина и боли. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть так, чтобы мозги на место встали, но в то же время я понимал — еще одно неверное движение, и она просто исчезнет из моей жизни, уйдет так, что я не найду даже тени. Снова.

— Да стой, Катя! — срываюсь, ускоряюсь, рука тянется вперед, чтобы поймать ее.

Она оборачивается на секунду, глаза горят, полные слез, и ненависти, и чего-то такого, от чего меня выворачивает наизнанку. Не успеваю даже рассмотреть — она тут же отворачивается, словно я чума.

Я догоняю ее, воздух режет горло, зубы стиснуты так, что челюсти хрустят. В голове одна мысль: я не дам ей уйти. Не сейчас. Не так.

Катя

Я всегда закрывала в себе это чувство, наглухо, будто в старый сундук, закованный на три замка, который прячут на дне подвала. Любовь. Слово, от которого у меня всегда сводило зубы. На протяжении нескольких лет я держала его под замком, не выпускала наружу, пыталась забыть, задушить, стереть. Я пыталась открыть сердце для Гены, пыталась играть в семью, изображать жену, быть «правильной», так ведь должно было стать легче. Но нет. Там внутри было пусто и холодно, ничего для него не открывалось, и не открылось бы никогда.

Точно так же я уверяла себя, что сердце закрыто и для Лехи. Я должна была в это верить, обязана была думать так, когда он в тот день остановил меня на улице, так глупо, так нагло, по-мальчишески дерзко, что это запомнилось на всю жизнь. Он сказал всего несколько слов, но в них было больше жизни, чем во всех речах, которые я слышала от мужа. И именно тогда во мне что-то дрогнуло, внутри зажглась нелепая, дурацкая надежда. На что? Я была замужем, с обручем на пальце и тяжелой клеткой на душе. Но эта искра родилась, и вместе с ней — дрожь.

А потом она погасла. Погасла сразу же, как только я узнала, кто он. Мой ученик. Табу. Запрет. Красная линия, через которую нельзя. Все внутри закричало: нельзя! Но что-то другое, глубже, сильнее, плевало на правила, на условности, на запреты.

И вышло как вышло. Я чувствовала. Я позволила себе чувствовать. Сначала это было тихо, осторожно, почти невинно, а потом разрасталось, ширилось, с каждой встречей, с каждым взглядом, с каждым словом. Оно наполняло меня, пока не стало тесно внутри, пока не начало разрывать меня изнутри. Эмоциональные качели — вот что это было. Сначала тебе больно, до крика, до тошноты, потом вдруг тебе хорошо, слишком хорошо, так что дух захватывает, и ты готова кричать от счастья. Но после этого снова больно. Еще сильней. Еще глубже. И так по кругу, снова и снова, пока ты сама не начинаешь путать, где счастье, а где ад, и не понимаешь, от чего тебе хочется бежать — от боли или от него.

И это было невыносимо.

Поэтому я выбрала бежать. Всю жизнь я убегала — от отца, от Гены, от чужих осуждающих взглядов, и от самой себя. Так ведь безопасней. Бежать проще, чем оставаться. Мои чувства так не страдают, они будто заморожены, спрятаны под лед, и боль не достает до них. Но это нечестно. Это отсрочка, а не спасение. Я тянула время, оттягивала неизбежное, потому что знала — конец все равно настигнет.

Я знала, что чувствую к нему. Знала всегда, даже когда убеждала себя в обратном. Стоило только заговорить о мужчине, о том, кто должен быть каменной стеной, кто будет держать за руку так, что уже ничего не страшно, кто скажет пару слов и этим заменит весь мир, — в голове всегда вставал он. Леха. Никогда не Гена. Никогда.

Цветы… забавно, ведь у меня не осталось даже воспоминаний о том единственном букете, что когда-то вручил мне Гена. Но я помнила тот нелепый цветок в глиняном горшке, подаренный Лехой, под песню, которую он посвятил мне. В тот момент мне казалось, что все вокруг, каждая мелочь, кричит: «Вот оно, Катя! Вот оно, твое счастье! Прямо перед носом, бери и не бойся!» А я боялась. До одури. До дрожи в коленях. До холодного пота на спине. Потому что знала — если я возьму, если потянусь к нему, я отдам взамен слишком много. Свое сердце? Черт с ним. Себя? Да хоть всю. Но что если в залог потребуют нашего сына? Что если эта любовь станет для него смертным приговором?