Чтение онлайн

– А задавил бы? – услыхал Костя из сумрака, когда мотор замолк. – Небось отвечать бы пришлось!

Голос человека был веселый, наполненный шутливостью, хотя, видать по всему, он испугался и испуг этот еще не вышел из него полностью.

– Ишь, как налетел! Тыр-тыр – ни оттуда ни отсюда, чисто сам сатана! Баранки мои небось подавил?..

Человек выдвинулся на свет, поднял с соломы мешок, пощупал кладь.

– Кажись, целы… А то б я тебе иск предъявил, – сказал он по-прежнему вполовину серьезно, вполовину шутливо.

Человек был в старой, потерявшей ясность и определенность цвета клетчатой рубахе, заплатанных на коленях и заду штанах.

– Алексей Кузьмич? Привет! – сказал Костя, узнавая Авдохина.

– А, товарищ Продольный! Вот, значит, кто меня сокрушить хотел!

– Не Продольный я, а Поперечный! – нарочито резким тоном поправил Костя. – Что вы все заладили – Продольный, Продольный! Попэрэчный! Ясно? Фамилия такая, украинская.

– Ясно… Что ж тут не понять? – слегка смутился Авдохин. – Вы не подумайте, это я ведь так… Слышу, другие – Продольный, ну и я себе… А и намокли ж вы, товарищ Про… тьфу ты! Как привыкнешь к какому слову, так его хоть с языка соскабливай! Ливеняка-то лихо как зажваривает! Сейчас, должно, салаш потекет…

Костя оглядел себя. Промок он до нитки. С трудом, стащил липнувшие к телу рубашку, брюки, выкрутил их и набросил на руль мотоцикла, оставшись в одних трусах, которые тоже были мокры. В тапочках хлюпала и попискивала вода. Разувшись, он вылил из них воду, обтер грязь пучком соломы.

Дождевые струи белесой шторой висели в дверном проеме. Соломенная крыша над головой под напором ливня шумела, но внутрь пока не текло – рабочие сложили ее добротно.

Земляной пол шалаша был устлан сухими листьями с кукурузных початков. Видно, еще недавно шалаш служил временным хранилищем. Не всё до конца вывезли из него: две-три кучи початков возвышались по углам. Костя разглядел, какой работой занимался Авдохин до его появления: выбрав из этих куч початки покрупнее, поувесистей, он очищал их от листьев, намереваясь унести с собою.

– А я в район путешествовал, – общительно, с видимым желанием завязать разговор доложил Авдохин, перенося мешок с баранками подальше от входа, чтоб на него не летели брызги. – До свертка на попутной доехал, потом пешедралом, да вот дождь сюда загнал…

В то, что он ездил в райцентр, поверить было можно, но в шалаш он забрался, конечно, еще до дождя – одежда на нем была сухая. Да и початков он успел начистить уже порядочно.

Снаружи мелькнула розоватая вспышка, и почти без паузы вблизи шалаша будто выпалили из пушки. Дождь припустил еще сильней, всплошную, уже не разделяясь на струи, с удвоенным шумом.

– Вот это да! Всемирный потоп! – удивленно и как-то по-детски радостно улыбаясь, покрутил головой Авдохин.

И вправду, было что-то удивительное и непостижимое в такой прорве воды, льющейся с неба… Законы физики не могли помочь разуму – все равно он испытывал первобытное непонимание того, как вся эта в неисчислимом обилии низвергающаяся вода еще несколько минут назад могла существовать и держаться где-то там, наверху, в воздухе, без какой-либо подпоры, быть каким-то невесомым, бесплотным паром…

В зубах у Авдохина был закушен махорочный крючок, руками он искал по карманам спички. Костя тоже полез в брючный карман за сигаретами, но они размокли, их оставалось только выбросить.

– Закурить, что ль? А вот моего отведайте, – протянул Авдохин кисет с куском газеты, сложенной буклетиком. – В районе на базаре у бабы одной брал, тридцать копеек за стакан… Говорю – чего так ломишь, у других по двадцать? А она: «Покуришь, спасибо скажешь и опять ко мне придешь»… Ну, говорю, раз у тебя такая фирма – сыпь пару стаканов. Гривенник не деньги…

Красноватые, в помаргивающих веках глаза Авдохина ненормально блестели. Когда Костя брал из его рук кисет, на него явственно пахнуло водкой. Вот откуда в Авдохине и его веселость, и расположенность к разговору…

– Что делал-то в районе? – спросил Костя, присев с самокруткой на ворох кукурузных листьев. Табачок был никудышный даже в сравнении с елецким «Памиром». Баба для количества, верно, подмешала в него всякой дряни – и травы, и листьев, и мочала…

– А вот – покупки делал! – гордо указал Авдохин на мешок. – Мы ведь с жаной вроде бы ролями попеременялись: она на работу ходит, а я по хозяйству, при доме – печку топлю, стряпаю, за ребятишками приглядываю, когда чего куплю из харчей… Три кило баранок вот купил. Мне белый хлеб нужно, черный моему желудку вредит.

– Пей поменьше, – сказал Костя.

– Врачи не запрещают, – ответил Авдохин с поспешностью, как бы торопясь разом отвести все возможные нападки на его право пить водку. – Намедни был у одного в нашем медпункте. Осматривал он мене… Спросил: пьешь? Кто ж ее не пьет, говорю. Телеграфный столб, у кого в кармане не звенит да кому не подносят. Доктор посмеялся только, а ничего боле не сказал. Видишь, значит, препятствий нету… А еще я у начальства был, – бодро, повышая голос, произнес Авдохин и замолчал – для значительности и интереса, чтоб Костя стал расспрашивать: у какого начальства, зачем?

– Это у кого ж ты был? – спросил с улыбкой Костя, поняв Авдохина.

Авдохин курнул пару раз. Он тоже расположился на ворохе кукурузных листьев, как и Костя, напротив него, скрестив под себя ноги – тощенький, узкоплечий, с вогнутой костлявой грудью, куриными ключицами, совсем без живота – как индийский йог. Дыхание у него было нечистое, с похрипываниями, высвистываниями в грудной клетке; даже простому, не вооруженному врачебной наукой глазу было видно, как он нездоров, обессилен, изнурен пьянством, курением, всей своей бестолочной жизнью. Лицо его отдавало желтизной и той мучнистостью, какой отличаются лица людей, подолгу находящихся в больничных палатах; кожа была сморщенной, опавшей, висела как-то слишком свободно, точно между нею и тем, что она прикрывала, не существовало соединения. Когда-то в драке Авдохину перешибли нос, – уныло опущенный на верхнюю губу, с белесой горбинкой, выпиравшей посередине, он был кривоват, сдвинут на сторону, неприятно мокр в ноздрях и пронизан сеткой лилово-синих жилочек. «Печень», – отметил про себя Костя, поглядев на желтизну, прочно отложившуюся в лице Авдохина, в белках его глаз, лихорадочно блестевших, красноватых от водки и застарелого хронического воспаления.

Встречаясь с такими людьми, как Авдохин, – а в Садовом и по окрестным деревням их хватало, – Костя вместе с брезгливой жалостью к ним испытывал еще и своеобразный интерес. Его удивляла прочность человеческого организма. Это не могло не изумлять, в этом было тоже что-то непонятное разуму, непостижимое – вот как в океане воды, низвергавшемся с неба. Столько пить, поглотить столько всякой дряни, всякой отравы – воняющей керосином самогонки, каких-то подозрительных технических спиртов, политур, аптечных настоек, изо дня в день, не давая организму передышек, доводить себя до настоящего отравления, месяцами, годами держать себя в таком состоянии, не выключаясь из него, – и все-таки пребывать в живых, ходить, разговаривать, сохранять в какой-то мере способность к труду и даже к производству потомства!.. Сколько же жизнестойкости заложено в человеке, с каким же запасом прочности устроены его органы, если долгие годы они могут выдерживать такое разрушительное воздействие! Ученые отыскивают в природе чудеса, ищут их где-то на дне океанов, за пределами космических пространств, ездят ради них за тридевять земель, на дальние концы планеты, а чудеса рядом, возле, под самым носом.. Разве это не чудо, не объект для науки, для удивления и разгадки – такой вот Авдохин с его неистребимой, сказочной живучестью?

– А вот у кого я был – у Муратова Андрея Палыча! – с достоинством, еще раз курнув, произнес Авдохин. – Просился, чтоб помог на должность поступить… А то ведь что со мной исделали: оплевали, обгадили с головы до ног, отовсюду отводу дали, и как хошь – так и живи… И в тюрьму не сажают, и на воле мне ходу нету, куда ни сунусь – нигде не берут. Надысь на почту пришел, к начальнику – возьми, говорю, почтальоном, у вас же место есть, буду по бригадным станам письма, газеты на велосипеде развозить… Не, говорит, Авдохин, ты не подходишь, ты под следствием, в подозрении – как тебе можно почту доверить? В ней денежные переводы попадаются! Вишь, какой на меня взгляд? Если я преступник – сажай меня за решетку на кондёр, на воду, нечего со мной чикаться! – распаляясь, с безжалостностью к самому себе выкрикнул Авдохин, сверкая глазами. – А если решетку не заработал – так дайте мне жить, как положено по конституции! А то – ни два, ни полтора… Я все это так Муратову Андрею Палычу и изложил. Или, говорю, давайте мне тюрьму, или работу давайте, одно из двух. Атак боле не могу… У мене жана, дети в школе учатся, матерю я кормить обязан. Детям я отец, воспитатель ай как? Ты на мене не гляди, что я вот такой перед тобой сижу – драный!