Барон в юбке
Шрифт:
От деревенских ворот, встроенных в крепкий тын из заостренных, обугленных для прочности и обмазанных глиной кольев, защищавший деревню от непрошенных гостей и дикого зверья, вниз, по пологому склону холма, тянулась широкая просека - огнище, плод двадцатилетнего труда старосты Црнава и его семейства, засеянная зеленеющей озимой рожью. Вдоль огнища шла утоптанная тропа, ведущая к соседним деревням - Дубнянке и Млинковке.
Осенив уходящих знаком Святого Круга, староста было повернулся уходить, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение на утыканном обгорелыми пнями краю медленно растущего огнища. Резко обернувшись, Црнав сначала не поверил своим глазам: былой кошмар двадцатишестилетней давности, до сих пор терзавший его во сне, напоминая о пятне позора, пудовым камнем висевшем на его душе, во плоти, в грохоте костяных лап страшных верховых тварей - комоней, несся к его, выстраданной многолетними трудами всей маленькой лесной общины блотянских беженцев, деревне. Это были внушающие ужас степные всадники - огулы, называемые в народе гулли.
Давно закопанные в самый темный уголок души воспоминания, вновь, как будто все произошло только вчера, нахлынули на него:
…Двадцать шесть лет назад, юный Црнав, носивший тогда совсем другое имя, в составе полусотни воинов под командованием сэра Рудо Ле Гиза, сына старого барона, был послан на перехват банды гуллей - людоловов, терроризировавших дальние поселения, принадлежавшие их господину, барону Ле Гизу.
В глубоком овраге, куда их полусотня выкатилась, преследуя отягощенный большим полоном отряд людоловов, их ждала мастерски подготовленная засада: из-за засеки из поваленных поперек дороги деревьев, в лицо преследователям полетели тучи горящих стрел, смоченных в земляном масле. Половина отряда полегла на месте. Не растерявшийся сэр Рудо, спешившись и присоединившись к остальным воинам, сумел организовать плотный строй, ощетинившийся щитами и копьями, и даже повел людей на атаку засеки, которая была отбита.
После была отбита и вторая атака, и третья, во время которой, ошалевший от крови и вида падающих под стрелами недосягаемого врага товарищей, Црнав не выдержал, и, увидев еще двоих таких же убегающих, бросив копья и щиты, кметей, рванул следом за ними…
…Разорванный побежавшими трусами строй, с трудом, потеряв еще пять человек под градом сыплющихся стрел, восстановил под руководством сэра Рудо линию, и все-таки преодолел засеку. Началась кровавая мясорубка, из которой удалось вырваться лишь трем или четырем степнякам, но почти весь атаковавший отряд, в том числе и храбрый сэр Рудо, полегли под кривыми саблями отбивавшихся, словно демоны, людоловов.
… Затем был суд старого барона над струсившими в той битве: из троих побежавших, лишь один - старый Клум, нашел в себе силы спасти свою честь, отведя позор от своего рода, у остальных- Црнава и Менка, сил совершить камоку не хватило, и они с позором были разжалованы в крестьяне.
Явившийся в родимый дом Црнав не смог вынести презрения сельчан, вида все время плачущей матери и поседевшего за одну ночь отца…
Одним мрачным осенним вечером, взвалив на плечи котомку, отправился опозоренный кметь искать свою долю.
Издавна прибежищем разного рода беглецов и отщепенцев считались Чертовы Шеломы - один из отрогов Лимьего Хребта. Невысокие, пологие сопки, плотно заросшие густым, непроходимым лесом, испокон веков служили прибежищем беглых крестьян, отверженных и изгоев со всех концов огромной Империи. В пути он примкнул к обозу беженцев из обезлюдевшей, пораженной страшным моровым поветрием Блотины.
Среди обездоленных, измученных долгим переходом и повсеместным отказом в приюте, отовсюду гонимых, как переносчики заразы, людей, молодой, крепкий и умный парень быстро завоевал уважение и авторитет. Именно по его совету, отчаявшиеся остатки выживших в том страшном, длившемся почти всю зиму без еды и припасов, переходе смерти, нашли свой приют под густой сенью лесов. Так, в столь дикой глуши, что даже самые отчаянные душегубы опасались заходить туда, выросли восемь деревенек, надежно, еще крепче, чем мечи потерянных беглецами рурихмов, хранимые мрачной славой этих проклятых в незапамятные времена мест.
Восемь деревенек, разбросанных по лесистым склонам пяти холмов, окружавших небольшое горное озерцо - вот и все, что осталось от когда-то трехсоттысячного населения богатой и процветавшей некогда провинции древнего мокролясского королевства…
Двадцать пять лет наполненной тяжким трудом жизни пронеслись перед внутренним взором Црнава, двадцать пять лет жизни, каждый год которой он мог с гордостью вспомнить, и все это теперь пущено насмарку одним - единственным отрядом трижды проклятых гуллей…
С трудом подавив вырвавшийся горестный полустон - полурычание, Црнав громко начал отдавать приказания:
– Все в деревню! Собирайте все, что можно спасти и прячьте! Все, что можно унести - должно быть унесено, что нельзя - или зарыто, или уничтожено! Рудо!- он обернулся к старшему сыну,- бери Янека и уходите через пещеру под общинной избой в лес, затем, пуще ветра,- в Дубнянку, потом дальше, во все остальные деревни, предупредите старост, пусть уводят людей и скот в пещеры… Мы постараемся задержать гуллей…
– Бабы! Кончай выть! Хватайте все, что можно, и прячьтесь в общинной избе…
– Други мои!, -он обратился к ошарашено стоявшим сельчанам,- если мы не возьмем в руки оружие против этих нелюдей, нашим семьям не хватит времени спастись…
Матерые охотники, не боящиеся выйти с одной рогатиной на бурого медведя, испуганно загомонили, лихорадочно творя Святой Круг:
– Ты о чем, Црнав!? Опомнись! Мы ратаи [7]
…- Подняв руку на человека без благословения рурихма, мы отдадим свои души демонам! Они заоглядывались, ища друг у друга поддержки.
7
Имп. беззащитные - вольные крестьяне, не имеющие рурихма-покровителя. Дать крестьянину в руки оружие против людей, и то лишь с самых крайних, безвыходных ситуациях, имел право лишь рыцарь - рурихм, который в имперской религии выполнял, кроме государственных функций, еще и обязанности жреца бога смерти, провожающего человека в последний путь и предстоящего перед ним заступником всех творящих(всех остальных каст, не носящих оружие: крестьян - караев, творящих молитвы Дажматери за весь мир своей работой на воплощении Родящей Дажматери - земле, и священников- волхвов, творящих молитвы своей работой со знаниями - воплощением духа плодородного начала бога неба, мужа Дажматери.) Само понятие 'рурихм' означает 'служитель' и близко по смыслу к значению древнеяпонского понятия 'самурай', с поправкой, кроме мирских, еще и на религиозные обязанности данного сословия. Рурихм, давший серву в руки оружие, брал при этом на себя всю вину за возможные убийства, которые осуществит этот человек по его приказу, ибо совершивший убийство не имеет права прикасаться затем к земле, дабы не осквернить ее и не погубить тем самым свою душу. Если же крестьянин берет в руки оружие по повелению рурихма,- в отдельных, крайних случаях такое допускалось,- то автоматически все его грехи, связанные с этим шагом, переносились на давшего такое распоряжение, а крестьянин мог потом вернуться после трехмесячного поста к своим обычным обязанностям, или же перейти в класс кметей. Кроме того, лишь рурихм и люди, специально назначенные им для этого из кметей, имели право прикасаться к трупам людей, погибших несвоевременной смертью, и хоронить их с соблюдением обряда.
– Вот когда пожалеешь, о том, что в наших деревнях нет рурихмов,- звучало в их бормотании. Затем, один из них обернулся к Црнаву:
– Мы решили: погибнем без сопротивления, но души свои демонам не отдадим.
Црнав в бешенстве заскрипел зубами:
– Да простит меня святая семья! Я! Я возьму на себя весь ваш грех, один, сам отвечу перед богами! На лицах окружавших его мужчин тупое отчаяние на мгновение сменилось ошарашенностью, а затем, по мере осознания великой жертвы старосты, жертвовавшего собственной душой ради них, мрачной решимостью. Вперед выступил Орм, самый добычливый охотник деревни: рухнув на колени перед Црнавом, он поцеловал перед ним землю:
– Веди нас, господин, поверь, твоя жертва не будет напрасной.
Црнав, обернувшись к святилищному столбу, где был вырезан символ святой семьи - над круглым диском земли, увитым дубовыми ветвями, символизировавшим лоно и руки Дажматери, вставал сияющими лучами диск солнца, символизирующего единственный глаз бога неба, ее мужа, бесплотного духа, осязаемого людьми как воздух, и преклонил колено. С замиранием сердца, перед ликом божественной семьи, он громким голосом повторял ту же самую, слегка подогнанную к изменившимся обстоятельствам, формулу, которую впервые услышал двадцать семь лет назад из уст покойного сэра Рудо, приехавшего в их село, чтобы набрать в свой отряд молодых парней, пожелавших стать кметями:
– Правом, не данным мне по праву рождения, а возложенным на меня мною лично, в связи со смертельной необходимостью, я, Кашидо, сын Лумо, сына Тано, прозванный людьми Црнав, объявляя этих людей своими вассалами, обязуюсь ответить перед богами и людьми за все грехи и вины этих людей, которые они допустят, или возьмут на душу во время и во имя службы мне, подчиняясь моим приказам, обязуюсь не отступить от обязанностей сеньора и предводителя, пока не отпадет необходимость в их службе, или смерть не освободит меня…