Баронесса Настя
Шрифт:
Но снаряды снизу летят. Не все батареи объяты пламенем. Жалко — не все!
И вторая бомба на реке рядом с мостом подняла фонтан воды. Совсем рядом, но — мимо.
— Ладно, Иван, — сказал командир.— У нас есть ещё бомба. Последняя.
— Есть, командир.
— Нам нельзя промахнуться.
И пошёл не в высоту, а на снижение.
— Я буду бомбить сам. С бреющего.
— Хорошо, командир. Не забудь снять чеку предохранителя.
Правой рукой коснулся ручки сбрасывателя, отклонил в сторону чеку. Ему показалось, что рука дрожит. Обе руки положил на штурвал. Глубоко вздохнул. И проговорил про себя: «Успокойся. Уйми нервы. Ты же взрослый».
Он летел на бреющем. Крылом «подстригал» землю, стелил чёрную громоподобную машину над головами зенитчиков. И они молчали.
Не вспомнилось в эту минуту, что пушки зенитчиков имеют минимальный угол стрельбы и не могут обстреливать самолёт на такой высоте.
Зашёл на боевой курс. И снизился ещё больше. Краем глаза видел мост: потянул сбрасыватель и чёрной молнией пронёсся над целью. И почувствовал, как сзади что-то толкнуло. Едва удержал самолёт.
— Попали! Слышишь, командир, попали!
На развороте видел клуб дыма, над серединой моста торчали вздыбленные балки, рельсы.
«Интересно, сколько дней потребуется немцам для ремонта? Встанут все поезда».
Он думал об этом уже как о чем-то стороннем, не имеющем к нему никакого отношения.
Несколько минут молчали.
— Так держать! — услышал голос штурмана. Вспомнил, что летят домой. И подумал: «Хорошо, что Иван сказал: "Так держать!" А то бы снова пошёл на мост»
«Что со мной?.. Перестал соображать».
Владимир оглядел крыло самолёта — чёрное, как у ворона, — спросил штурмана:
— Правильно идём?
— Так держать!
«Хорошо, что есть у меня штурман. И хорошо, что он Ваня Пухов».
— Летели над лесом. На случай атаки «мессершмиттов» держали низкую высоту. Двухмоторный пикирующий бомбардировщик шёл над самой кроной деревьев. Разноцветье осеннего леса то уходило вниз в уклонах и впадинах, то подступало к самому брюху самолёта на возвышениях, и тогда Владимир, чуть наклоняя машину вправо или влево, забирал вверх. Руки, лежащие на штурвале, не испытывали напряжения, крылья, освободившись от бомб, легко устремлялись в высоту, и кажемя, ничто не угрожало ему в военном небе. Пойдем напрямик, — предложил командир штурману.
— Пойдём, но при подходе к белой школе отклонимся в сторону.
— Да. я знаю, — кивнул Владимир.— Там наша батарея.
И взглянул на карту: зенитная батарея обведена красным кружком. Запретная зона. И снова кивнул:
— Обойдём стороной. А то шарахнет!
Оба засмеялись. А Владимир запел:
Дан приказ ему на запад
Ей в другую сторону...
— Командир! — наклонился штурман, — обещали Золотые Звёзды. Как думаешь, — дадут?
— Не знаю, — ответил Пряхин, сдерживая бурную радость. — Раз обещали, должны дать.
И они снова запели, теперь уже вдвоем, и громко:
Уходили комсомольцы
На гражданскую войну!
Оба забыли о времени, а оно в полёте бежит быстро. Штурман осёкся на полуслове, показал на край деревни, где белело квадратное белое здание.
— Школа! — крикнул штурман.
И Владимир устремил машину в левый разворот, и уже уходил от школы, оставляя её под правым крылом, но тут самолёт тряхнуло, и он повалился вниз. Да, самолёт падал. Под ними был лес — сплошное осенне-золотое море. Владимир прижался спиной к сиденью, изо всех сил потянул штурвал, и самолёт вздрогнул всем телом, вскинул нос — прозрачную кабину и крыльями опёрся о воздух, даже будто бы взмыл над деревьями и стал зависать. Это был момент спасения. Под крыльями зашелестело, медно-рыжая масса лесной кроны бережно, точно ребёнка, взяла стальную птицу и поглотила в своей шевелюре. Были мгновения тишины и шуршания листвы, затем раздался треск, самолёт дёрнуло, точно его кто-то тянул на прицепе.
Бомбардировщик, круша и ломая сучья вековых дубов, спасительно теряя скорость, вынесся на поляну и ударился о землю колёсами.
Владимир дунул в переговорное устройство, спросил радиста:
— Ты жив?
— Жив, командир, жив! И самолёт вроде бы цел.
— Да, цел, — сказал уж больше для себя Владимир, оглядывая крылья, двигатели. — Почти невероятно, но мы целы.
— Гады! — подал голос штурман.— Видят ведь звёзды, так нет, — шарахнули.
— Да... И не промахнулись. Наш самолёт похож на «Мессершмитт-110». В этом вся штука.
Говорил автоматически, почти не думая. И не торопился вылезать из кабины. Двигатели молчали, пожара не было, и крылья целы, — это обстоятельство радовало. То было начало войны, и самолётов не хватало, особенно бомбардировщиков. Потерять машину было страшно. Но они не потеряли. Нет, машина цела. Вот только хвост. Там что-то трещало.
Мысли текли лениво, будто бы так, по инерции, и не думалось о том, что мост-то они всё-таки разбомбили. Думалось о самолёте. Только о нём. И будто не он думал, а кто-то другой, посторонний: «На “Мессершмитт-110“ похож. Такой же чёрный, с раздвоенным хвостовым оперением. Только тот горбатый, а наш нет, — ровный и красивый. Но зенитчики приняли за немца, шарахнули. И не промахнулись. Вот гады!» — повторил про себя ругательство штурмана. Но как-то беззлобно.
Стали вылезать. Но... фонарь кабины не открывался. «Вот фокус! — пришла тревожная мысль, — хорошо, что не горим. А то бы заживо изжарились».
Подошла грузовая машина. Из кузова точно горох посыпались солдаты. Все с автоматами. Из кабины вылез молоденький лейтенант в погонах артиллериста, смотрел весело.
— Эй, вы, лётчики-налётчики — вылезай!
Владимир и Иван смотрели на него спокойно, без зла и обиды. И оба думали: «Шарахнул-таки, подлец!..»
Артиллеристы помогли лётчикам выбраться из кабины, вместе с ними осматривали самолёт. Снаряд попал в элерон хвоста, повредил руль поворота. Дубовые сучья «слизали» краску с обшивки, погнули рейки пилотской кабины. Владимир радовался, как ребёнок. И все повторял: «Надо же! Хоть подвешивай бомбы и снова на вылет!»
На зенитчиков не обижался. Наоборот, ласково трогал комбата за плечо, говорил: «Нет, вы определенно молодцы, ребята. Могли бы ведь и так садануть... Где бы мы сейчас были? А?»
В полдень подошла машина с аэродрома, и комэск Чураков перво-наперво поговорил с командиром батареи. Потом приказал техникам ремонтировать самолёт, а лётчикам садиться в кузов. Пряхина спросил:
— На карте у вас батарея помечена?
— Так точно, товарищ капитан!
— Ну! И как же это вы...
— Забыли, — сказали в один голос и лётчик, и радист, — На радостях забыли.
Пряхин хотел сказать, что мост они разбили, но комэск не спрашивал, — значит, знает. Штаб дивизии держит связь с партизанами.
На аэродроме лётчики собирались на обед, но им приказали строиться. Экипажу «тройки» также приказали встать в строй. И лётчики долго стояли на площадке перед входом и столовую, пока наконец из неё, покачиваясь, не вышел грузный краснолицый генерал — командир дивизии. КапитанЧураков стал докладывать, но генерал махнул рукой, точно отгонял муху.
— Старший лейтенант Пряхин, — пробасил он хрипло, — выйти из строя!