Чтение онлайн

Через десять минут прибыл генеральный прокурор и доложил, что обстановка в столице и прочих населенных пунктах Салема спокойная. Люди потихоньку расходятся с площади по домам, правда, нескольких особо ярых крикунов задержали по обвинению в нарушении общественного порядка.

— Много задержанных? — спросил Гордон, кусая губы.

— Пару десятков, господин губернатор, но это сущая безделица по сравнению с тем, что могло случиться, — почтительно ответил прокурор.

— Временно исполняющий обязанности, — поправил Гордон прохладно.

— Как вам угодно, господин губернатор, — ответил прокурор, ничуть не смутившись.

Гордон взял графин с бренди, плеснул в стакан на донышко и прополоскал горло, пересохшее после долгого спича.

— Вы привезли чистые брюки и подштанники, как я просил.

— Вот, — сказал прокурор, с маленькой усмешкой продемонстрировав Гордону черный пакет.

— Отдайте, — сказал Гордон, ткнув пальцем в дверь ванной, где низвергнутый губернатор Таггерт стыдливо скрывался от их испытующих взоров.

Как бы то ни было, Таггерт не мог прятаться до бесконечности. Пришлось выйти. Выглядел он в целом неплохо — в чистых штанах и, кажется, не слишком пострадал. Конечно, была задета его гордость и разные прочие чувства, но в данный момент никому не было до этого дела.

— Хочешь присесть? — спросил Гордон бывшего начальника. — Нет? Хорошо. Итак, теперь расскажи нам, когда у тебя назначена встреча с твоими дружками из Синдиката.

Таггерт переступил с ноги на ногу. Похоже, его опять донимал мочевой пузырь. Как бы вновь не приключился конфуз.

— Сегодня, — проговорил он беззвучно.

— Ни хрена не слышу, — сказал Гордон, несколько театрально приложив ладонь к уху.

— Сегодня.

— Ах, сегодня? — протянул Гордон. — Великолепно. Значит, не придется откладывать дело в долгий, продолговатый ящик… как это называется?

— Гроб, — подсказал Бенцони своим лучшим чопорным тоном.

С одышливой физиономии Таггерта сошли все живые краски.

— Что вы делаете? Люди из Синдиката выпотрошат меня, как протухшую селедку, а потом убьют! Они убьют мою семью! Моих детей и внуков!

— Вот отчего, — проговорил Гордон назидательно, — мы просили тебя не связываться с посланцами Синдиката. Именно потому, что эти люди — убийцы. И наркоторговцы. А еще они торгуют людьми. Раз уж пришлось к слову, и детьми. Продают. И покупают. И похищают. Особенно Синдикат интересуют здоровые мальчики от полутора до трех лет. Их отвозят на Луизитанию и готовят из них элитных солдат для организации.

Таггерт едва ли не мог не знать, зачем Крайм-О требуются крохотные дети, но Гордон не мог упустить шанса освежить его память.

— Детей содержат в чудовищных условиях в армейских казармах, бесконечно муштруют и дрессируют, пичкают наркотиками, промывают мозги, пока в голове у них не останется одно-единственное слово, и слово это — Синдикат. Их морят голодом, избивают за малейшую провинность, истязают, чтобы научить терпеть боль, заставляют часами находиться в ледяной воде. Их разрезают на части и вынимают внутренности, заменяя синтетическими, или вживляя имплантаты. При достижении четырнадцатилетнего возраста их лица срезают, будто корку с пирога, и заменяют на сверхпрочные лицевые маски. Из них выкачивают до последней капли кровь и вливают в вены особенный химический раствор — концентрированный сатори . Все эти процедуры настолько мучительны и болезненны, что из трех тысяч детей до совершеннолетия доживает лишь один. И зачем? Чтобы преданно служить этому ублюдку, сёгуну Моримото!

— Тем не менее, с точки зрения Синдиката, эти жертвы окупаются с лихвой, — пробормотал Бенцони.

Похоже на то, ибо в своем дворце на Луизитании наследный принц Синдиката ощущал себя в полной, абсолютной безопасности, хранимый пятидесятитысячной армией элитных солдат, неподкупных, бесстрастных, практически неуязвимых, лишенных прошлого, будущего, своих семей, своих воспоминаний и своих лиц.

— Ничего… Моримото это ни черта не поможет, — сказал Гордон угрюмо.

Таггерт вовсе не разделял его уверенности в будущей гибели Синдиката.

— Что ты собираешься делать?

— Для начала мы разыщем твоих дружков из Синдиката и попросим раз и навсегда покинуть нашу территорию…

— Для начала, — веско ввернул генеральный прокурор и поднял вверх указательный палец.

— Спасибо большое, — поблагодарил Гордон сердечно.

— Не за что, господин губернатор, — радостно откликнулся прокурор.

Гордон в упор уставился на Таггерта.

— Итак, на чем я остановился? Ах, да. Если наши тактичные просьбы катиться к чертям их не проймут, тогда мы прикончим твоих обходительных, улыбчивых узкоглазых друзей, Таггерт, выпотрошим, как сельдей, отрежем головы и отправим на Луизитанию с открыткой и бутылкой местного яблочного шнапса.

— В своем ли ты уме? Ты намерен развязать войну с Синдикатом?

— Нет. Пока это далеко не война. Лишь декларация о намерениях. Вроде того ненормального убийцы, которого Моримото подослал ко мне. Ведь это его работа, верно? А теперь убирайся вон. Поезжай в свое поместье и сиди там тихо. Месяца два или три, а лучше до конца своих дней.

— Вы… отпускаете меня?

Генеральный прокурор похлопал Таггерта по плечу.

— Гарольд, мы ведь не звери. Понимаем, на тебя давили со всех сторон, и ты не выдержал напряжения. Такое может случиться и с лучшими из нас. Ведь ты подписал соглашение?

Секретное соглашение обязывало Таггерта в течение ближайших пяти лет потратить семьдесят пять процентов своих финансовых средств, оплачивая строительство госпиталей, школ, детских садов, театров, музеев, консерваторий и прочих социальных объектов. Гордон ничуть не сомневался, что однажды отставной губернатор по праву заслужит почетное звание филантропа и мецената. Уж не говоря о том, что это была стократ лучшая альтернатива долгосрочному тюремному заключению и конфискации имущества. К небывалому раздражению Гордона, Таггерт все еще дергался и трепыхался. То ли это был признак исключительного мужества, то ли — очередное доказательство феноменальной подлости, трусости, гнусности и глупости.

— Я подписал эту бумагу под чудовищным давлением! Документ не может иметь юридической силы!

У Гордона заканчивалось терпение. Да и его запасы великодушия были далеко небезграничными. В довершение всего, Таггерт оскорбил его не только, как человека, но и как юриста.

— Я лично, до каждой запятой, составлял эту чертову бумагу и, значит, она безупречна, как сама безупречность! К этому документу не придерутся даже ангелы на Страшном Суде! И, даже если это не так — хотя это так! — что ты станешь делать? Побежишь жаловаться мамочке? Я уже сыт тобой по горло! Давай закончим эту комедию раз и навсегда. Или ты убираешься отсюда своими ногами. Или тебя выведут в наручниках, а предварительно господин Бенцони проломит тебе череп этим ужасно тяжелым портфелем, битком набитым компроматом на тебя и твои темные делишки! Что тебе непонятно. Все понятно? Тогда прощай.