Чтение онлайн

Рене попробовал схитрить, сосредоточившись на Илларионе и выбросив из своего сознания все, кроме слов клирика. Может быть, удастся ухватиться за ниточку, если она, конечно, есть. Счастливчик сжал зубы и положил руку на эфес меча. Сразу стало спокойнее. Илларион вновь вдохновенно расписывал Четырех Всадников, словно видел их воочию. Фанатик? Похоже. Значит, не перевелись еще в Арции честные клирики. Последним истинно верующим церковником на памяти Рене был бедняга Иоахиммиус с эльфийскими цветами на посохе, затем наступило время гиен в рясах, а теперь, откуда ни возьмись, выискался праведничек! Аррой вздохнул и принялся слушать дальше.

Ничего нового. Бедствия, грехи, соблазны… Но Илларион не лжет! Он и впрямь свято верит в чушь, которую несет. И он НИЧЕГО не делает, чтобы силой вбить ее в голову своей пастве. Он УБЕЖДАЕТ, не более того. Словно в самом деле предлагает выбор между Триединым и Антиподом, вернее, антиподами.

Творец, стало быть, Триедин, а Антиподов два — не слишком равная схватка, хотя все дело в том, какие из них бойцы… Да, Счастливчик, слушать клириков ты никогда не научишься, вечно все опошлишь! Что поделать, ты всегда запивал проповеди вином, эту тоже стоило бы запить… Запить? Странная мысль, ведь вино на тебя давно не действует. Стоп! Давешний фискал, над которым ты подшутил и сразу же забыл, потому что спешил… Теперь потянуло выпить! И отсутствие боли, боли, к которой ты так привык, что перестал ее замечать. Куда она делась?

Рене прикрыл глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Боль и вправду исчезла, а если спустить себя с цепи? Слишком много вокруг людей, ну да ничего! Он успеет себя взнуздать, прежде чем это станет опасным. Так, сила его при нем, но что-то изменилось. Да! Его не волнует человеческое тепло! Он не чувствует себя воином голодающей крепости, охраняющим запасы хлеба. Он сыт, ему не нужны чужие жизни, его не тянет вернуться туда, где покой и небытие, где нет проклятой сосущей боли и искушения зачерпнуть из источника, о котором он раз и навсегда запретил себе думать. Он жив и свободен!

Жив и свободен, и это страшно. Потому что фанатик прав. Последний Грех и впрямь свершен, и судьба сорвалось с цепи, освободив его, и, видимо, не только его. Эти всадники…

Кто-то тронул Арроя за плечо. Клэр?! Но они с эльфом расстались, и художник уже должен подъезжать к Вархе. Тогда кто? Его не должны замечать, пока он сам не позволит себя увидеть. Адмирал нарочито медленно повернулся и столкнулся взглядом с золотисто-зеленоватыми чужими глазами.

— Мой адмирал!

«Мой адмирал!» Проклятье, так его называл один человек. Геро… Совпадение? Ловушка?

— Как вы меня назвали?

— Мой адмирал. Да, именно так. Я знаю о вас очень много, правда, с чужих слов. В частности, мне сказали, что вы никогда не насиловали женщин…

2895 год от В.И.

2-й день месяца Вепря

ГРАЗСКАЯ ПУЩА

Сандер шестую ору смотрел в окно, пытаясь вернуть растаявший сон. Ему снилось что-то очень важное, но что? Вспоминались лишь жемчужные сполохи, изогнувшиеся странным образом деревья и извивающаяся фиолетовая трава.

Ликия ушла к ручью и сказала, что до вечера, кошка спала, Садан обиженно топтался в заменявшем конюшню сарайчике, доспехи лежали в сенцах, там же валялся топор, а на улице ждали дрова. Но какое ему до всего этого было дело?! Вся его жизнь прошла зря. Он даже в бою не смог умереть, из-за него и за него умирали другие. Умирали потому, что он не казнил Стэнье и толстого кардинала, не отправил назад фронтерских наемников, не сумел разгадать замысел «паучат». Теперь Тартю со присными превратят Арцию во, вторую Ифрану, если не в Элл, где нельзя ни думать, ни дышать.

Ему верили, а он всех подвел, простив тем, кого прощать нельзя. Он недооценил опасность, хотя мог бы, стал причиной множества смертей, так зачем ему жить? Подвергать опасности еще и Ликию, и тех, кто попытается ему помочь? Да нет, таких не будет… Как только он выйдет из леса, его или продадут Пьеру, или с молитвенным рвением преподнесут синякам, а те заставят признаться в том, что он не совершал. Они это умеют, отца спасло чудо, но он не из тех, ради кого свершаются чудеса. Конечно, можно годы и годы сидеть в болоте, но это хуже смерти, и много хуже.

Александр встал, обвел глазами давшую ему приют лачугу. Он бы написал письмо — Ликия наверняка умеет читать, но ни пера, ни чернил здесь нет, но просто так уйти бесчестно. У него оставалось кольцо с изумрудом и шпилька Даро. Он вынул костяную вещицу и, стиснув зубы, бросил в огонь, а кольцо положил на стол. Золото и камни живым всегда пригодятся, а его меч и Садан и вовсе не имеют цены. Хорошо бы Ликия их сохранила. Она странная женщина, он так ее и не понял, хотя не очень-то и пытался.

Александр Тагэре накинул плащ и вышел. Скрипнула дверь, пулей пролетела мимо короля, торопясь по своим делам, проснувшаяся кошка, а вот у него оставалась одна-единственная забота. Умирать на дворе у приютившей его женщины он не хотел. Куда же ему пойти? У ручья он мог встретить Ликию. Лучше к ельнику.

День выдался хмурым, влажным, но не холодным, покрытые инеем огромные ели на фоне туч казались серебряной сканью на свинцовом листе. Снег стал рыхлым и тяжелым, и Александр, не озаботившийся надеть снегоступы, проваливался по колено, хоть и шел по старым следам. Промозглый холод забирался под плащ, и это было даже хорошо. Сандер Тагэре принял решение и доведет его до конца, а назидательная ерунда, которую повторяют клирики, хороша для людей благополучных, у которых самая большая беда — ссора с женой или проигрыш в кости. Он и так терпел тридцать три года, терпел, не жаловался, исполнял, как мог, то, что считал своим долгом, и куда это его привело? Ни цели, ни любви, ни хотя бы надежды, только пустота и чувство вины перед теми, кого вольно или невольно погубил или вовремя не спас.

Филипп, Жоффруа, Жаклин, воины, убитые за него и из-за него… Он отвечал за них и ничего не смог сделать… Даро была права, когда, устав ждать, ушла. Он не нужен никому, и хватит об этом!

Ели нависли прямо над ним, вблизи они уже не казались серебряным кружевом, обретя обычное мрачное величие. Сандер знал проход между стволами и, счастливо избежав обрушившегося с ветвей снега, оказался на небольшой полянке. Подумать только, еще вчера он здесь до одури упражнялся с мечом, думая, что это ему пригодится… Александр прикинул, как лучше закрепить кинжал. Придется отвалить этот камень, земля под ним вряд ли промерзла… В качестве рычага подошла здоровенная еловая ветка, так как затупить отцовский меч было бы предательством.

Валун не желал покидать насиженное местечко, но Сандер всегда отличался немалой силой и упрямством. Камень поддался и откатился в сторону. Перед Александром темнело овальное пятно, на котором растерянно копошилась какая-то многоногая суставчатая тварь, видимо, зимовавшая под защитой валуна. Смешно, но его последней невольной жертвой падет замерзшая многоножка… Александр Тагэре глубоко вогнал кинжал в твердую землю. Попробовал — прочно… Король аккуратно сложил плащ, положил на камень, отцепил меч, на мгновение приник губами к зеленому камню, прося прощения у отца и Обена за то, что всех подвел, и бережно положил ножны на снег, стянул рубашку и бросил рядом. Для чего-то коснулся пальцами острия кинжала, отбросил рукой лезшую на глаза прядь. Промозглый холод вымораживал душу. Постоять пол-оры, и никакой клинок не понадобится. Сандер усмехнулся этой мысли, и… ему в лицо бросилось что-то мягкое, тяжелое и колючее.

Инстинктивно отшвырнув царапающийся ком, Тагэре отступил назад и чуть не опрокинул раскрасневшуюся Ликию, весьма напоминавшую разъяренную кошку. Такой он ее еще не видел, женщина с маху ударила его по лицу, удар вышел не таким уж и сильным, но Александр растерялся. Ведьма схватила брошенный плащ, прошипев: «Проклятый дурак», набросила королю на плечи, схватила его за руку и поволокла назад. Александр не сопротивлялся, его била дрожь, женщина, не оборачиваясь, тянула его за собой, а сзади барахталась в снегу и отчаянно вопила промокшая кошка. Меч так и остался на опустевшей поляне.