Чтение онлайн

Арман Перше безумными глазами вперился в собеседницу. Это, конечно, бред, но как сильно! Заговорившая роза! Красная Роза, Роза Совести… Да, конечно! С принцем будет говорить Роза и только Роза! Именно этого и не хватает его новой трагедии. Призраки, ведьмы, черепа уже были и не раз и всем приелись, но цветок — алый, как невинно пролитая кровь, — заставит зрителей рыдать!

— С принцем будет говорить роза, — вслух произнес Арман Перше.

— Не будет, — осадил расходившегося поэта цветок и завывающим голосом добавил: — И никто не будет. И принца тебе никакого не будет. И пиес! А ну, повторяй за мной!

Бей меня крапивой, по чему — неважно,

Чтобы я быть перестал шкурою продажной!

Бей меня крапивой по голому заду,

Потому что заслужил, потому что надо!

— Что? — дрогнувшим голосом спросил Арман и, выронив ложку, схватился за перо, собираясь записать пришедшие на ум строки о розе, но рука самочинно вывела: «Бей меня крапивой по голому заду, потому что заслужил, потому что надо!»

— Это — твое проклятие! — наставительно сказала роза. — Пока ты не искупишь свою вину перед Тагэре, ты не напишешь ни строчки!

— Это несправедливо!

— Надо же, — хмыкнул цветок, — о справедливости заговорил. Нетушки. Око за око, а за брехню — крапивой!

— Я умру, если не смогу писать.

— А мне-то что? Плакать не стану.

— Роза не может быть столь жестока!

— Еще как могу! — заверила та. — Кровь Тагэре и кровь детей Филиппа взывают к отмщению.

— Да, да… Невинная кровь, превратившая белые лепестки в алые. Позволь мне написать об этом сонет.

— Мало, — возмутилась роза, — как врать, так пиесами, а как правду говорить, так сонетом отделаться хочешь? Нет уж. За «Кровавого горбуна» с тебя… бум-бум-бум… Две пиесы! Про Тартю со всеми его потрохами и убийствами и про его родичей, гады те еще были. О! Про первого Лумэна накалякай, как он трон захапал, короля убил и с любовницей при живой жене жил! Ну и сонетов с десяток. Не, лучше двенадцать. Вот как напишешь, проклятие с тебя и снимется.

— Как же я напишу про Тартю, если я проклят?

— На правду проклятие не распространяется.

— Это будет трагедия в четырех, нет, в пяти актах! — глаза поэта сверкнули, и он лихорадочно набросал с десяток строк. — Я ее назову «Кровавый бастард»… И там обязательно будет говорящая роза.

— Будет, будет, — качнулась роза.

Послышались шаги, и на пороге возник Бриан. Младший из братьев Перше был явно не в духе. Прямиком подойдя к столу, он взял в руки верхний лист бумаги, и лицо его побагровело.

— Так этой песенкой мы обязаны тебе?! И как я не сообразил… Ты понимаешь, что натворил? Если Ее Иносенсия узнает, нам конец! А это что?! Ты собрался писать пьесу про Александра Тагэре? После того, как нам наконец повезло? Неблагодарный дурак! Да где б ты был без Тартю?!

— Тартю — убийца, — пробормотал поэт.

— Тартю нас кормит! — хозяин труппы был вне себя. — Если ты не в состоянии написать ничего путного, пей свое вино и марай свои вирши и пиески, а я буду их доводить до ума, но чтоб такого больше не было! — Бриан выхватил огненный камень и поджег злосчастный лист. — Ты сейчас напишешь оду королю, все равно какому, имя я вставлю.

— Нет! — прошептал Арман. — Мы прокляты, брат, прокляты красной розой за ложь и клевету. Я позволил тебе использовать мой дар во зло, и пока не искуплю…

— Ах, розой?! — Бриан схватил и не подумавший сопротивляться цветок и вышвырнул за окно, в которое немедленно влетела рыжая бабочка и уселась на занавеску, но братьям Перше было не до насекомых. — Приличные люди пьют до говорящих жеребцов, а мой братец допился до говорящей розы! Ты немедленно забудешь о своих выдумках!

— Выдумках?! Поэзия не терпит подлости!

Это послужило последней каплей. Бриан топал ногами, брызгал слюной, махал перед носом у брата пальцем, его лицо покраснело, словно обданное кипятком. Арман, наоборот, побледнел. Он больше не спорил, только молчал, с тоской глядя на недоступную бумагу. Внезапно младший брат осекся на полуслове и уставился на свои руки. Они на глазах покрывались красными пятнами.

— Ты поднял руку на розу, — выдавил из себя старший, — и она отомстила.

— Никчемный дурак! Это от ягод…

— Нет, Бриан. Это от лжи, — поэт с силой оттолкнул от себя поднос с остывшим завтраком. Тот свалился на пол, но Арман этого даже и не заметил, — я все равно напишу свою трагедию, и она станет лучшей моей вещью, потому что в ней все будет настоящим! Это будет жизнь, Бриан, наша жизнь, а не выдуманные хаонгские тираны…

— Я тебе запрещаю, — взвился брат, остервенело расчесывая руку, и сам себя перебил: — А, впрочем, пиши, но НИКОМУ не показывай, слышишь?! А то тебе башку свернут да и мне заодно… Нам пиесу и оду к рождению наследника заказали, вот и займемся. Я — твоим старьем, а ты своими розами, пусть будут. Я, конечно, не верю, что Тагэре вернется, но мало ли…

— Ты не понимаешь, — в голосе старшего неожиданно зазвучала сталь, — я ДОЛЖЕН сказать правду.

— Да кому она нужна, твоя правда?! — руки Бриана Перше чесались все сильнее, что отнюдь не улучшало настроение. — Твое дело сидеть тихо и писать, а куда девать твои опусы, решать мне…

2896 год от В.И.

29-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. КРАКОЛЛЬЕ

Ультиматум был коротким. Командующий первой ифранской армией граф Габан писал командору Краколлье, что ему известно о том, что герцог Мальвани покинул лагерь. Ифранец сообщал, что получил подкрепление в лице десяти тысяч дарнийцев и предлагал сдать Краколлье, полагая дальнейшее сопротивление бессмысленным. Габан был прав, командор Паже это прекрасно понимал. Что ж, свое дело они сделали, и сделали неплохо. Ифранцам и в голову не пришло, что лагерь защищают ополченцы и горстка арцийских рыцарей, а оргондская армия ушла вслед за Аршо-Жуаем. Надо полагать, сигнор маршал был крайне раздосадован, обнаружив Мальвани у Кер-Женевьев. Теперь Краколлье никому не нужен, судьба Летней кампании решается в другом месте. Сезар, прощаясь, просил остающихся сохранять благоразумие, и Паже его сохранит! Зря гибнуть и впрямь глупо, а кое-как обученным ополченцам против дарнийцев не продержаться и дня.

Пока ифранцы думали, что им противостоит большая армия, они соблюдали осторожность. В конце концов, им было велено сковывать Мальвани, пока Жуай прямым маршем движется к Лиарэ. Не вышло, теперь им нужно сорвать злость и предъявить Паучихе хоть какую-то победу. Хоть какую-то… Андре Паже налил себе вина, подошел к висевшему на стене старенькому зеркалу, чокнулся со своим изображением! Вы хотите победу, лапчатые-перепончатые?[25] Вы ее получите, и вы ее надолго запомните!

Командор Краколлье не спеша допил свое авирское, спросил горячей воды, тщательно побрился, открыл окованный медью сундучок и вытащил платье лейтенанта арцийской гвардии. Если б он не уехал из Мунта, все было бы иначе, но он как мальчишка попался на удочку Гризье! Пока Андре Паже гнал коня к отцовскому замку, Жорес Гризье опоил и разоружил гвардейцев и ввел в Мунт аганнских мерзавцев.

О Гразском разгроме и предательстве Андре узнал в родительском доме, когда безбожно хвастал перед отцом своими успехами. Выслушав гонца от графа Гартажа, старик ничего не сказал сыну, только покачал головой и заказал по погибшим поминальную службу. Стоя в маленьком темном иглеции с тающей свечкой в руке, Паже понял, что отпевают не только погибших рядом с королем, но и его самого. Ночью Андре присоединился к Эжену Гартажу и тем арцийцам, которые решили уйти к Мальвани. Эжен был готов прорываться с боем, но остановить лучшего по обе стороны Табита командира авангарда никто не посмел. Теперь Гартаж — правая рука Сезара, да поможет им обоим святой Эрасти. Паже еще раз пробежал глазами письмо Габана и усмехнулся — есть вещи, которых ифранцам никогда не понять.