Чтение онлайн

Зря она ему сказала про Ее Иносенсию, островитяне сестер ненавидят. Влюбленный в Анастазию Бекко — исключение. Если б не это, Хозе проводил бы ее до столицы, а так ей пришлось сначала долго идти пешком, пугаясь каждого звука, потом трястись на какой-то повозке. Она рискнула открыть свое имя только в Лаге, куда за ней прискакали Белые рыцари.

Сидя в высоком седле в окружении воинов с кохалонговыми ожерельями на груди, Мария поняла, что все кончилось, и тут же мелькнула предательская мысль: а что бы было, отправься она с Хозе на север? Они бы ехали днем на одном коне, а ночами спали под одним плащом. В замке Гран-Гийо мириец наверняка бы пришелся ко двору, а она? Что стала бы она делать в этом захолустье? Хотя они могли разведать, что думает северная знать, найти проклятого рифмоплета и вернуться.

Может быть, Хозе передумал и согласился бы стать одним из рыцарей Оленя. Он смышлен, ловок, недурен собой, а происхождение… Происхождение важно для светского дворянства, а в ордене все решает сила, сноровка и близость к Предстоятелям. Анастазия благоволит к мирийцам, она могла бы приблизить Хозе к себе. Странное дело, Мария почувствовала, что ей бы это отнюдь не понравилось.

Один из сопровождавших сестру рыцарей заговорил о последних новостях, Мария ответила. В светло-карих глазах воина дрожал огонек, который нельзя ни с чем спутать, и девушка резко оборвала беседу, послав коня вперед. Наглец и дурак! Ворона в павлиньих перьях! И на коне сидит, как собака на заборе…

Рыцарь, видимо, поняв, что вел себя излишне вольно, затерялся среди товарищей. Мария молча ехала впереди, думая, что говорить Ее Иносенсии. О выходке Тартю Предстоятельница, без сомнения, уже осведомлена. Правильно ли она сделала, что вернулась? Анастазия ошибок не прощает. И что, ей рассказать о Хозе или вообще промолчать? Слишком рискованно. Мария слышала, что опытный человек всегда отличит девственницу от женщины, а Анастазия была более, чем опытной. В конце концов, девушка решила рассказать все, кроме причины, толкнувшей ее в мужские объятия. Она заплатила собой за свободу, только и всего. Немного подумав, Мария решила не говорить, что ее любовник оказался мирийцем. Не нужно, чтобы кто-то, пусть и случайно, догадался, с кем она была, ведь Хозе узнал о ней слишком много.

2896 год от В.И.

28-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. БЕРЕГ НЬЕРА

Диего Артьенде придирчиво осмотрел букет ранних астр, заменил фиолетовую на белую и убрал одну, у которой несколько лепестков были сморщенными и почерневшими.

— Сигнор Аршо-Жуай должен остаться доволен, — задумчиво произнес мириец, любуясь на дело рук своих, — боюсь, гвоздики, которые я ему вручил прошлый раз, уже завяли.

— Диего, — герцог Мальвани с трудом сдерживал смех, — ты невозможен.

— Разве? — Артьенде тронул приколотый к расстегнутой по случаю жары легкой куртке цветок, — но мне нравится преподносить ифранцу цветы. Хотелось бы, чтоб он понимал их язык, но в этом я не уверен…

— Я думаю, главное он понимает.

— Главное? — мириец поднял черную бровь. — Я ни разу не повторился, составляя букеты.

— Проклятый тебя побери, Диего, — последний год выдался невеселым, но земляк Рафаэля вновь научил Мальвани смеяться, — ты со своими букетами не лучше наших капралов, которые показывают ифранцам свой зад в надежде, что кто-то смотрит в окуляр на наш берег.

— Ньер очень широк, — неодобрительно заметил мириец, — у нас нет таких рек. Если б он был уже, через него можно было б переговариваться.

— Табит уже Ньера, я присутствовал при обмене солдатскими любезностями. Они не меняются веками.

— Потому я и предпочитаю цветы. Обещаю, этой же ночью они будут в руках Ипполита. Скоро стемнеет, — Диего оценивающе глянул на пылающий горизонт, — мне пора возвращаться.

— Ты мог прислать кого-то другого.

— На ифранском берегу цветы хуже, моему коню нравится плавать, а я люблю сам выслушивать приказы. Нашим прогулкам скоро придет конец, не правда ли?

— Если Аршо-Жуай готов дать сражение, то да.

— Он готов, — взгляд Диего стал мечтательным, — мы навещаем их каждую ночь, ифранцы злы, как атэвские садданы, но нас им не поймать. Значит, они злятся на своего маршала. У них уже почти нет палаток, а об обозе с лодками и прочей дребеденью им пришлось забыть еще в Кер-Женевьев. Каждый раз я захватываю ровно одиннадцать пленных и на следующую ночь отпускаю, — мириец скромно потупил глаза, — ммммм, не совсем одетыми… Кроме того, цветы и письма…

— Письма? Диего, ты меня в гроб вгонишь!

— Тебя нет, но ты сам сказал, что Ньер очень широк и на ифранском берегу не слышно, что кричат твои люди. Мы обгоняем Аршо и на видных местах пишем и рисуем то, что ваши воины хотят им передать. Уверяю вас, против истины мы не грешим.

Сезар замахал руками, захлебываясь хохотом. Услужливое воображение нарисовало ему Ипполита Аршо-Жуая в ночном колпаке с очередным букетом, испакощенные стены и ухмыляющиеся черноглазые физиономии. Мирийцы никогда не станут серьезными, даже если будут умирать. Они не боятся смерти, странно, что именно Мирию так подмяли клирики, или все дело в герцогской семье? Но сейчас Энрике поднял голову. Он отказался от своего предыдущего завещания в пользу младшего сына, и наследником провозглашен пропавший Рафаэль. Жаль, что Рафаэль не узнал о том, что его отец вырвался из лап циалианок. Как бы то ни было, его собственный сын и наследник в Мирии в безопасности, и слава святому Эрасти. Как бы Марта с матерью и Монтрагэ ни храбрились, осада есть осада… Герцог Оргонды усилием воли вернулся на берега Ньера. Лиарэ выдержит, если он через несколько дней остановит и уничтожит армию Ипполита. Дарнийцы без поддержки на штурм не полезут.

— Диего!

— Да?

— Тебе не будет трудно передать Аршо-Жуаю еще один букет? От меня!

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. NON LICET IN BELLO BIS PECCARE[21]

Привольем пахнет дикий мед,

Пыль — солнечным лучом,

Фиалкою — девичий рот,

А золото — ничем.

Водою пахнет резеда

И яблоком — любовь.

Но мы узнали навсегда,

Что кровью пахнет только кровь.

2896 год от В.И.

29-й день месяца Лебедя

ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД

Анри Мальвани любил повторять, что хороший полководец любую кочку сделает крепостью, а плохой любую крепость — ловушкой. Оставалось выяснить, кто из полководцев лучше — его сын или Ипполит Аршо-Жуай. Оба — и ифранский маршал, и оргондский герцог — рвались к одному и тому же месту, туда, где Ньер широко разливался по плоской, как тарелка, Лоакской равнине. Лето выдалось жарким, и знаменитая мель, отчего-то именуемая Поросячьим бродом, уже кварту как стала проходимой для конницы. Сезар не сомневался, что его противник прекрасно осведомлен, что к его услугам мост, который не разрушишь и не подожжешь. Было совершенно очевидно, что Жуай решился на битву, осознав, что, не разбив Мальвани, к Лиарэ ему не пройти.

Ифранцы могли себе позволить потерять большую часть второй армии, ведь у них оставалась первая, а если Жоселин раскошелится, появится третья. Сезар на подкрепление не рассчитывал, а посему было нужно не только расколотить Аршо, но и сохранить не меньше двух третей своих людей.

— Что вы думаете от этом месте, сигнор? — граф Гартаж указал рукой на реку, отражавшую полыхающие закатные облака.

— Куда важнее, что о нем думает наш ифранский друг, — пожал плечами Сезар.

— Это очевидно: если не перейти Ньер здесь, придется тащиться до Святой области, а святые отцы хоть и любят ифранское золото, будут от этого не в восторге. Им же положено войну порицать. Да и времени у Аршо нет — дарнийцы появятся у Лиарэ со дня на день, так что придется рискнуть.