Чтение онлайн

Внезапно потянуло сквозняком, тусклая и без того чадящая коптилка погасла, и в комнате наступила кромешная тьма. От неожиданности Борис застыл на месте. В стороне Исмаила слышалась возня, потом стон, падение тела и хриплое шипение: «Шейс-с-с». Звук напоминал шипение рассерженной змеи. Потом все стихло. Когда глаза Бориса привыкли к темноте, он заметил, что Исмаил-бей как-то странно скорчился за столом. Борис подошел к нему, чиркнул спичкой и в свете крошечного дрожащего язычка пламени увидел, что из спины Исмаил-бея торчит рукоятка ножа. Стилет у него в руке тоже был в крови. За дверью проскрежетал задвигаемый снаружи засов. Ситуация была до боли знакома.

«Хорошо хоть не в горло!» – мелькнула мысль, хотя что тут хорошего, и сам Борис затруднился бы объяснить.

Борис понял, что вот теперь-то дела его действительно плохи. Тот, кто убил Исмаил-бея, сделал это намеренно и именно здесь, чтобы опять все свалить на Бориса, и к тому же Борис ничего не сумел выяснить про список и про то, кто работает на турок в деникинской контрразведке. И отсюда он не сможет выбраться незамеченным. Он отсюда вообще не сможет выбраться. Он будет сидеть здесь рядом с трупом Исмаил-бея и ждать. А когда придет жуткий карлик и увидит, что случилось, вот тогда-то и наступят для Бориса адовы муки. Ему послышался легкий шум, как будто кто-то отодвинул засов на двери. Одним прыжком Борис приблизился и приложил ухо к щели. Ему показалось, что он слышит звук легких удаляющихся шагов. Он открыл маленькую дверцу, через которую они прошли сюда вместе с Исмаил-беем, и осторожно выглянул в коридор. Никого не было, очевидно, убийцы ускользнули другим ходом. В конце небольшого коридорчика вдруг возник гибкий силуэт. На женщине была турецкая длинная рубашка из белой кисеи, из-под которой виднелись шаровары и туфельки с загнутыми носками. Турчанка подняла выше фонарь, что держала в руке, и широкий рукав рубашки упал, оголив руку до плеча. Другую руку она прижала к губам, показывая Борису, чтобы молчал. Он и сам не собирался кричать и звать на помощь. Стараясь идти не топая, он приблизился к женщине, заметив, что она молода, – кожа на плече была хоть и смуглая, но нежная, а сама рука красивой формы.

– Идем со мной, – прошептала женщина и пошла вперед, легко ступая.

Борис без колебаний отправился за ней, потому что выбора у него не было. Они прошли мимо того помещения, где собирались бандиты. Какой-то громила издевался там над карликом, тот страшно визжал, остальные гоготали. Это дало Борису и женщине возможность пройти незамеченными. Она свернула в боковой проход, поднялась по узкой лесенке на несколько ступенек, а потом Борис уже потерял способность ориентироваться. По его предположениям, они шли под землей через смежные подвалы. Женщина погасила фонарь, поставила его в небольшую нишу над дверью, обитой железными скобами, и толкнула дверь. Открылся довольно широкий коридор, покрытый вытертой в некоторых местах ковровой дорожкой. Доносились пьяные выкрики и женский визг. Борис ощутил, что женщина вдруг вся напряглась, схватила его за руку и потянула за собой куда-то вбок. Мимо них по коридору проковылял пьяный в феске. Опять поднялись по шаткой лесенке и вошли в крошечную комнатку под крышей. Там стояли продавленная кушетка, столик с флаконами и баночками, в углу притулился умывальник.

Женщина заложила дверь на щеколду и повернулась к Борису. Лицо ее было сильно нарумянено, глаза подведены и губы накрашены красным. В комнате пахло дешевыми духами, душистыми, странного пряного запаха папиросами и еще мужчинами. Десятки, если не сотни, мужчин побывали в этой комнате, лежали на этой кушетке и оставили на ней свой запах. Борис понял, что находится в увеселительном заведении и в комнате пахло пороком. Женщина смотрела на него молча.

– Почему вы мне помогли? – начал Борис, только чтобы что-то сказать.

– Здравствуй, Борис, – ответила она тихо, – вот и встретились…

Он с изумлением вскинул голову: по голосу и по речи ее он понял, что никакая она не турчанка, а русская. Голос был удивительно ему знаком.

– Ты не узнаешь меня? – Она подавила всхлип, потом бросилась к умывальнику и уткнулась в несвежее полотенце.

Борис отвернулся – как и все мужчины, он не выносил вида плачущих женщин. Но девушка не плакала, она умывалась.

– Ну вот. – Теперь голос ее был спокоен, она смотрела на него, улыбаясь очень знакомо.

Борис почувствовал, что сердце поднялось и забилось где-то у горла. Где же и когда он видел эти замечательные темно-карие глаза?

– Лиза… – прошептал он хрипло не веря своим глазам. – Лиза Басманова…

Это была она, подруга его сестры, бойкая, неистощимая на всяческие выдумки Лиза Басманова. Теперь, когда она смыла с себя всю краску, он сразу ее узнал. Он вспомнил, как мать в детстве часто бранила Варю за то, что та поддается на уговоры и участвует в сомнительных Лизиных проделках. Лиза обожала всяческие представления с переодеваниями и на святки наряжалась то цыганкой, то арабской принцессой, потому что была от природы смугла и темноглаза. Однажды представляли живые картины, похищение полонянок, и Лиза в образе страшного турка в чалме, с кинжалом и нарисованными ужасными усами произвела фурор.

– Лиза, – повторил Борис и шагнул к ней, – девочка…

Она обняла его крепко, спрятала лицо на его груди и затихла.

– Девочка моя, как же так? – шептал он растерянно. – Сколько же мы не виделись?

Он вспомнил благотворительный бал на Рождество. Встречали новый, 1917 год, и хоть шла война, это было последнее счастливое Рождество… Борис был не любитель танцев, но Варвара и слышать ничего не хотела.

«Не могут же они упустить такого кавалера», – поддержала сестру мать.

Там он увидел новую Лизу – похудевшую, со взрослой прической. Борис любовался ее прекрасными карими глазами, они даже снились ему однажды ночью. Потом он занялся своими делами – ведь он был взрослый, студент, некогда было обращать внимание на девчоночьи глупости.

Потом грянула революция, Петербург закрутила политическая карусель, и Лизин отец, профессор Басманов, увез свое семейство в Москву.

Борис очнулся и обвел глазами комнату.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он глухо.

– Живу, – усмехнулась Лиза и отстранилась от него, – живу и… работаю.

И все, пропала прежняя девочка, перед ним стояла взрослая, повидавшая жизнь женщина с горькой складкой у рта.

– Но где твои родители? – не удержался он от расспросов.

– Их нет, – поспешно ответила Лиза.

Она отошла к столу и закурила там странно пахнущую папиросу.

– Когда в восемнадцатом ехали на юг, – начала она хрипло, – поезд остановился ночью в степи. Какие-то люди вывели нас всех из вагонов, отобрали вещи… Мама споткнулась в темноте, упала… Один такой… я не помню его лица… ударил ее, повалил с ног… отец заступился за маму, не мог же он оставить ее лежать… – Лиза помолчала, потом сделала глубокую затяжку. – Они его не расстреляли, они забили его прикладами насмерть, на глазах у меня и мамы. Маме повезло, у нее было больное сердце. Она умерла там же.

– А ты? – некстати спросил Борис.

– Я? – Она засмеялась неприятно и встала спиной к лампе, так что сквозь прозрачную кисею Борис четко увидел всю ее гибкую фигурку. – Я ведь красивая и молодая, таких не убивают… Но тогда мне было уже все равно. И… самое ужасное, я не помню их лиц, никого…

Он сел на кушетку, тяжело дыша. Лиза загасила папиросу и приблизилась.

– Сюда привез меня один грек из Ялты полгода назад. Бросил тут и уехал. Теперь вот крыша над головой хоть есть. Я видела тебя в кофейне и поняла, что дела у тебя плохи.

– Если бы не ты… – Он привлек ее к себе.

Лиза присела возле него легко, погладила волосы, скулы, провела пальцем по губам. Потом медленно, пуговка за пуговкой, расстегнула одежду. Ее теплые пальцы легко пробежались по плечам, по груди. Она коснулась своей щекой его подбородка, губы ее нашли ямку у него на шее и приникли к ней, а руки мягко, но настойчиво освобождали его плечи от ненужной одежды. Борис отстраненно отметил, как умело она это делает, но тело его уже погружалось понемногу в сладкую истому, а ее губы блуждали по его груди, спускаясь все ниже… как вдруг словно кол забили ему в сердце. Нежные девичьи руки, шелковистая кожа – и жуткие румяна, запах сотни мужчин, которые ласкали, насиловали, издевались над женским телом.