Чтение онлайн

— Тю, почудится жа!..

Непросто было Сафьяпу после утомительного рабочего дня идти в поселок. От зари до зари ворочаешь камни, таскаешь по жидким, прогибающимся мосткам песок к насыпи, ничего то не видишь, кроме тачки и лопаты, руки сделаются как чужие и ноги вялые Но пересиливал себя Видать, было в душе что-то, посильнее усталости. Поест наскоро, переменит рубаху — и за порог Дивились в артели настырности Сафьяна, посмеивались

— Мужик-то не иначе сошел с круга, встретясь с бабою Горячая, поди, сладкая… Приманывает!

Но посмеивались не зло, и Сафьян не обижался, знал: мужики понимают, что дело тут в другом… А в чем? И сам не смог бы сказать, только в душе копилось что-то горькое, сладостное, томило, когда долго не видел эту женщину. Но стоило зайти в знакомую избу и глянуть на нее, как пропадало томление, легко делалось, все б сидел на колченогом табурете и бросал взгляды в ту сторону…

Время как ветер, не скажешь ему: погоди!.. Уж через месяц вдруг женщина начала метаться в постели, рвать на себе длинную холщовую рубаху. Старики с трудом справились с нею. Затихла, лицо у нее как-то враз заострилось.

— Помирает, горемычная! — сказала старуха, прикручинясь.

— Как… помирает! — воскликнул Сафьян, и свет в глазах померк. «Нет, нет!..» — шептал сухими губами.

— Может, и нет, — согласился старик и велел ему идти в юрту, которая стоит на берегу Байкала, близ березовой рощицы, на мыске:

— Заходит туда бурятский лекарь, слыхать, знатно подсобляет людям.

И пошел Сафьян, слезно просил помочь, а потом вместе вернулись в избу, к постели умирающей. Лекарь был спокоен, велел скипятить воды, сделал настой из трав… Он пробыл в избе три дня и все это время не отходил от больной. Сафьян дивился, глядя на его ловкие и сильные руки, слушая добрый, с насмешливою улыбкою голос.

И вот женщина открыла глаза и испуганно посмотрела вокруг, на исхудалой шее что-то дрогнуло, жилочка какая-то…

— Все будет хорошо, — сказал лекарь и пошел к двери. Сафьян остановил его, протянул зажатые в руке «рублевики».

— У тебя что, много денег? — усмехнулся лекарь.

Сафьян смущенно потупился:

— Скоко есть. Где ж я возьму больше-то?..

Но лекарь не взял и эти деньги, отстранил от себя Сафьяна, вышел из избы., Крашенинников додал его уже на улице, коряво и неумело стал благодарить и мысленно ругал себя, что не смог найти слова, которые и были единственно надобны, а потом спросил все так же волнуясь:

— Тебя как звать-то, добрый человек?

Лекарь ответил не сразу:

— Бальжийпином зови. Откликнусь, коль появится во мне надобность.

Имя было непривычно для слуха, хотя Сафьян часто встречался с бурятами. Но теперь это им я показалось лучше всех остальных, и он еще долго стоял посреди улицы и глядел вслед человеку в желтом, с синими заплатами, халате, пока тот не свернул в заулок, и все повторял это имя, все повторял… А потом зашел в избу, большой, неповоротливый, в сером армяке поверх жилета, кривой, суровый с виду, подсел к кровати, где лежала женщина. Она испуганно посмотрела на него, сделалась беспокойною, стала искать глазами хозяев. Но те были на кухне, за тонкою перегородкою, переговаривались негромко.

— Ну, как ты?.. — спросил Сафьян.

Женщина не ответила, отвернулась к стене.

Пришла старуха. с ведерком теплой воды, велела Крашенинникову уйти на кухню:

Мы тут ето самое… ето самое… чистенькими желаем быть. Так что, давай-ка, мил-дружок, давай-ка…

Не сразу, не вдруг, а все ж женщина привыкла к Сафьяну, и когда он задерживался, волновалась, спрашивала у старухи:

— Что же случилось-то? Что же случилось?..

Она ничего не помнила из своего прошлого, и это удивляло Сафьяна, и он подолгу ломал голову, как же могло так стрястись, что человек потерял память. Но старики говорили что и так бывает, вдруг ослепит боль — и уж ничего, кроме боли, человек не помнит, думает лишь про нее и страшится, Женщина не знала даже своего имени, и это пуще всего не понравилось Сафьяну, который приучил себя сызмала самую малую божью тварь звать по имени.

Шел как-то белым заснеженным проселком и подумал «А пускай будет Мария… Вроде простое бабье прозвание, а все ж есть в нем что-то мягкое и напевное, горькое… Она и впрямь вся вроде б из горя. Вот приду и скажу: «Мария…»

И пришел, и сказал, с удивлением посмотрела на него, прошептала:

— Мария… — помедлив, спросила с надеждою — Так, значит, я Мария?.

— Да, конечно

Лицо у нее засветилось, и она еще долго повторяла это имя и с огорчением вздыхала, что не сама вспомнила, жаловалась, что надоело лежать. Но старики говорят, что надо потерпеть, всему свое время… И это удивительным образом подействовало на негр, вдруг подумал, что встреча с женщиной, видеть которую сделалось необходимым, была предопределена заранее. Он прошел через муки и страдания, но не потерял себя, и за это ему награда… Он подумал так и нашел случившееся справедливым, и когда однажды она сказала, что хотела бы почаще видеть его у своей постели, а не только раз в сутки, он, кажется впервые за долгие и такие мучительные для него годы, улыбнулся виновато и начал говорить, что это не в его власти, а потом неожиданно для себя рассказал о дорогих сердцу людях, которых потерял, она слушала, и боль в глазах делалась все больше, и вот уж не сумела сдержать себя, и слезы потекли у нее по щекам Он растерялся, испугавшись, что она не перенесет этой боли, измученная своею, и было удивительна и, что греха таить, радостно, что его боль стала для нее близкою. И он наклонился и неумело и грубовато ткнулся губами в ее губы, и она улыбнулась сквозь слезы, сказала тихо:

— А я все ломаю голову, почему ты не поцелуешь меня? Разве я чужая тебе?..

Сафьян растерялся, но взял себя в руки, что-то в душе шевельнулось вдруг, мягкое и теплое, сказал:

— Да нет, конечно. Отчего ж чужая?..

— А я знала, что нет… Догадывалась. С той поры, как ты назвался, я сразу поняла, что ты мой… — Морщинка на лбу напряглась. Мария словно бы хотела вспомнить что-то — и не могла, — Что это со мною?.. А мне так хочется знать, отчего я оказалась в горящем лесу? Да еще одна, и тебя не было возле меня?.. — С надеждою посмотрела на Сафьяна.

Она уже не в первый раз просила рассказать, как вышла из горящего леса, и он не отказывал, слово в слово повторял все, что говорил прежде. Мария внимательно слушала, и в глазах у нее было смятение и надежда, а еще желание узнать о себе как можно больше. Но скоро он замолкал. Мария вздыхала и закрывала глаза, но и тогда, Сафьян видел, хотела бы что-то вспомнить… Случалось, говорила, что она все больше одна-одинешенька и боится, что кто-то подойдет и спросит: а откуда ты, бабонька?..

— Нет, нет, — говорила, — Я лучше помру. Не хочу так… Мне надо вспомнить про себя все ты не хочешь мне помочь. Почему?

Речь ее была необычна для слуха Сафьяна, мягкая и напевная, без тех искони сибирских словечек и оборотов, без которых он сам не мог бы обойтись. Понял, что она нездешняя. К тому же грамоте, видать, обученная, однажды попросила, чтоб принес хоть какую-нибудь книжку, а то скучно… И он сделал бы так, да где ее найдешь, книжку-то?

Ее душевная маета вначале казалась Сафьяну странною, неправдашнею: случалось, сердился на Марию, говорил, что это все выдумки, и надо просто жить, но как-то шел по льдистому, круто обрывающемуся в темную, еще не одоленную морозом, неспокойную воду, скользкому и острому берегу, как вдруг увидел саженях в пяти нерпу, она силилась подняться на льдистый берег, не сразу, но это удалось, долго обнюхивала белую поверхность, словно бы искала что-то, а вот и нашла… и — внутри у нее, тяжелой, дряблой, заухало, застонало, и у Сафьяна внутри тоже вроде бы оборвалось, стоял и смотрел, неприютно сделалось, тоскливо. Когда же нерпа соскользнула со льда и упала в воду, Сафьян подошел к тому месту, где она только что передвигалась, отыскал на льду черные пятна, то была запекшаяся кровь, догадался, что это кровь нерпичьего детеныша, развелось нынче охотников, особенно среди пришлого люда, бьют что ни попадя, от прадедовых времен севший на эту землю мужик сроду не обидит ее, возьмет самую малость, памятуя, что сынам жить туг. Пришлые шныряют по тайге, и малого, на слабых ногах олененка не пощадят, видится им тайга беспредельною и богатства ее тож, и дивуются, ахают, и все берут, берут… Но бог дает не каждому, суров сибирский бог, то там, то здесь, когда стает снег, находят принявших смерть от лютого мороза или самодельной пули сибирского кондовика, в чьи владения, отмеренные общиною, влез неудачливый, падкий до природного добра.

Через неделю Сафьян на том же месте снова увидел нерпу, услышал стон ее, остановился много ближе, чем в первый раз, так что разглядел глаза нерпы. Мукою налитые глаза горячею. Отвернулся, чтоб не видеть. А все ж боль старого зверя, вон и шкура облезла, висит клочьями и уж не блестит на солнце, искристая, тронула за сердце, да так, что долго не мог очухаться и все ходил как во сне, ушедший в себя, в то горькое и незаживающее, неугасшею памятью высвеченное.

Приняв душевную маету Марии, он нашел в ней что-то схожее с болью той нерпы. И не удивился этому. С малых лет научен жить памятью, случалось, отец говорил про корни их рода, протянувшиеся от лихих удальцов, пришедших на эту землю в незапамятные времена. Он сроднился со здешним миром, со всем, что живет в нем, и не отделял себя ни от чего, будь то хоть малая травинка, вдруг прошуршавшая под ногою.