Чтение онлайн

– Ясно что – кесарево сечение. Эпилепсия – прямое показание к этой операции. Вопрос – когда? Оперировать прямо сейчас, по дежурству или отложить решение вопроса до утра?

Экстренное кесарево сечение, проведенное сразу же после припадка, без стабилизации состояния беременной, подвергает и мать и ребенка существенному риску развития осложнений. С другой стороны, если это эпилепсия с редкими припадками, то можно и не торопиться. С третьей стороны, если припадки начнут повторяться, то…

– Я понаблюдаю за ней, – сказала Мжаванадзе. – Спасибо, Владимир Александрович. Полвторого ночи. Можно и подождать до утра.

– Хорошо, Нино Автандиловна.

Данилов и сам не любил ненужной спешки. Поспешишь – людей насмешишь…

Во время утренней конференции он получил за все разом – и за умершую до начала операции, и за ту, что устроила судорожный припадок.

– Хорошая работа – это не упражнения по непрямому массажу сердца, – вещал главный врач. – Хорошая работа – это недопущение подобных состояний! Я все понимаю – атоническое кровотечение есть атоническое кровотечение, но к моменту перевода из родзала в операционную кровотечение уже было остановлено, не так ли? И если судить по записям в истории болезни, то…

Данилов слушал главного врача и удивлялся отсутствию головной боли. Казалось бы, налицо все факторы, ее вызывающие, – бессонная ночь, усталость, взвинченные нервы. Однако надо же – голова не болит, и все тут!

«Иммунитет вырабатывается, – решил Данилов. – Глядишь, так и совсем поправлюсь. У-у, Джеки Чан чертов…»

«Джеки Чаном» за незнанием истинного имени Данилов прозвал китайца с эпилепсией, который пару лет назад ударил его по голове обрезком водопроводной трубы. Так бывает на «скорой»: приезжаешь на вызов и получаешь от пациента фатальный сюрприз и долгую, если не вечную, память в виде посттравматической энцефалопатии с частыми приступами головных болей. Боли были разными: давящими, распирающими, жгучими, а порой и такими, что сразу не поймешь. Хорошая память о работе на «скорой помощи», ничего не скажешь.

Словно былинный сказитель, главный врач плавно перешел от одного мнимого даниловского греха к другому:

– А чем, как не нежеланием работать, можно объяснить то, что роженица с судорожным припадком неясной этиологии была оставлена без вашего наблюдения?

– Она была оставлена под наблюдением дежурного врача, – ответил Данилов.

– Но ведь вас тоже вызывали к ней, доктор, не так ли? Отсутствие припадков в анамнезе, не совсем ясная пациентка, угроза состоянию плода… Разве все это вас не озадачило?

Гавреченков снял очки, протер их краем своего белоснежного халата и вернул на место.

– Или вам больше нравится заниматься реанимационной гимнастикой, нежели думать головой? Я жду ответа, Владимир Александрович.

– Это я жду ваших объяснений, Алексей Емельянович! – сорвался Данилов. – Или мы сядем и вместе изучим должностные инструкции и всякие другие нормативные документы? Уточним, кто дол жен наблюдать пациенток, лежащих в отделении, а заодно я покажу вам, как на самом деле называются те действия, которые вы именуете «реанимационной гимнастикой»? Может быть, прямо здесь и начнем? При свидетелях!

Зал замер в ожидании. Скандал во время утренней конференции, да еще такой громкий, – нечастое явление в родильном доме.

Гавреченков, не ожидавший отпора, покраснел. Нижегородова, сидевшая рядом с ним в президиуме, то ли возмущенно, то ли удивленно покачала головой.

Данилов стоял справа от начальственного стола, там, куда выходили для доклада дежурные врачи, и ждал продолжения дискуссии. Чесались кулаки, во рту пересохло, левая нога вдруг стала непроизвольно подергиваться.

«Пусть только попробует еще что-нибудь вякнуть!» – стучала в голове одна-единственная мысль.

Алексею Емельяновичу нельзя было отказать в интуиции, даре всех карьеристов. Он не стал продолжать, не стал возражать и не стал возмущаться, хотя по тому, как дрожали его губы, было видно, что напускное спокойствие дается ему нелегко.

– Отдохните после дежурства, Владимир Александрович, а позже мы продолжим наш разговор, – отечески-покровительственно сказал он и, явно опасаясь, что Данилов может выкинуть еще какой-нибудь фортель, добавил: – Наталья Геннадиевна, прошу вас.

Данилову пришлось отойти, чтобы пропустить заведующую детской реанимацией. Он уселся в первом ряду, прямо напротив главного врача, уверенный, что сразу по окончании конференции последует вызов к начальству.

Странное дело: доцент Сапожков, традиционно сидевший в президиуме, украдкой подмигнул Данилову и показал оттопыренный большой палец. Данилов в ответ улыбнулся.

Гавреченков стойко избегал встречаться взглядом с Даниловым. Объявив конференцию завершенной, он показательно увлекся беседой с Нижегородовой. Данилов понял, что главный врач хочет как следует продумать собственную тактику построения разговора, и ушел в ординаторскую.

– А что, я считаю – правильно! – Вознесенский предусмотрительно одобрил поступок Данилова толь ко после того, как они вдвоем вышли из лифта. – Сколько можно на нас бочку катить?

– Можно было и на конференции высказаться… – сказал в пространство Данилов.

– Не люблю я ненужной публичности, – не смутился заведующий. – И пафоса лишнего не люблю.

– Я тоже не люблю, – ответил Данилов. – Ну что – на обход в реанимацию?

Дежурить в стационарах врачи могут по-разному. Рабочий график может состоять только из дежурств, и тогда после сдачи смены можно на двое-трое суток идти домой. График может быть и другим: ежедневная работа с понедельника по пятницу, суббота и воскресенье – выходные дни. В подобных случаях врачам приходится отрабатывать положенные по табелю часы после дежурства. В принципе, ничего сверхтяжелого, ко всему можно привыкнуть.

После обхода Данилов около получаса заполнял карты в ординаторской, затем провел эпидуральную анестезию на повторных родах, а с часу до трех доблестно боролся со сном на нуднейшей лекции по гражданской обороне, которую читала Бритвина, заместитель главного врача по клинико-экспертной работе.

Лекция была посвящена тому, как должен действовать персонал при угрозе взрыва родильного дома. Бритвина, обычно немногословная, во время лекций превращалась в многоречивую рассказчицу, постоянно возвращающуюся к уже упомянутому. За огромные очки маленькую тщедушную Бритвину в роддоме прозвали Стрекозой.

Наконец выговорившись, Бритвина затеяла опрос аудитории, желая выяснить, как кто и что понял. Дошла очередь и до Данилова.

– Вы даете эндотрахеальный наркоз во время кесарева сечения и слышите сигнал общей тревоги. Ваши действия?

– Продолжаю давать наркоз.

– И все?

– И все. Остальное потом, когда трубку вытащу.

– Спасибо, Владимир Александрович, – вздохнула Бритвина и оставила Данилова в покое.

– Год назад на лекции по холере акушерка из обсервации ляпнула, что экскременты холерных больных стерилизуются кипячением, – шепотом сказала Ахметгалиева, сидевшая рядом. – Так у Стрекозы форменная истерика была. Никогда не видела ее в таком исступлении. Прыгала по подиуму и орала: «Вы дома что, тоже говно кипятите?» А та ей так гордо отвечает: «У меня дома холерных засранцев нет!» Шоу!