Чтение онлайн

Катерина с любопытством разглядывала новобрачных. Его она видела в первый раз. Несколько одутловат, но в общем не дурён собой; хорошо знаком со всеми видами спорта. Небольшой шрам на щеке: шальная дробь во время охоты… Он, смеясь, объяснил, как это случилось. Красивые, слишком мягкие руки. Глядя на него, Катерина невольно думала о том, как держатся рабочие, привыкшие, чтобы сумка с инструментами оттягивала плечо.

Она внимательно рассматривала господина Пьера Лефрансуа-Гезэ. Прекрасный экземпляр мужчины без изъяна. Бездельник, на котором ничто не оставило следа… если не считать шрама от дроби из охотничьего ружья. Муж, о котором мать семейства, не очень довольная собственным мужем, мечтает для своей дочери. В точности. С вытекающими отсюда материнскими наставлениями. Катерина подробно рассматривала, раздевала его. И господин Пьер Лефрансуа-Гезэ начинал забывать, что в день свадьбы полагается ухаживать только за своей женой. Катерина чувствовала от этого какую-то усталость. Она слишком хорошо в конечном счёте знала мужчин, их повадки.

Марта попросила её не курить. Провинциальные родственники нового зятя могут не понять…

Были тут и Бригитта с мужем. Смешно представить себе его в постели! Борода, волосы бобриком. У него были какие-то особенные воротнички и вкрадчивые манеры мужчин, которые всегда дрожат, как бы женщины не попросили у них денег.

Друзья Ионгенсов и друзья Лефрансуа-Гезэ друг друга стоили. Родственники. Уже отжившие мужчины, неуклюжие молодые люди. Скука. Все они кандидаты на какое-нибудь тёплое местечко. Мужчины, которые будут делать вид, что заслуживают получаемое ими жалованье, женщины, всю жизнь дрожащие, что они не сумеют удержать этих мужчин и с ними двух-трёх слуг, квартиру, платья. Подпоручик с двойной фамилией, из Сомюра, ухаживал за Катериной с неожиданной для кавалериста застенчивостью. Среди всего этого чьё-то бледное лицо: девушка в чёрном. Хотя это не принято. Дальняя родственница новобрачного — мадемуазель Юдифь Романэ; она занимается скульптурой.

Этого было достаточно, чтобы немного заинтересовать Катерину. Девушка с какими-то потугами к самостоятельной жизни. Она попробовала с ней заговорить. Юдифь Романэ не поддавалась. Отвечала односложно. У неё был отсутствующий вид. И право, очень бледна. Что-то не давало ей покоя.

Глаза её, небольшие, карие, чуть загорелись, когда Катерина с лёгкой насмешкой заговорила о предстоящей жизни новобрачных на севере и вообще о жизни женатых людей. Юдифь явно не любила Соланж; может быть, она любила кузена…

Девочка, которую мы пять лет тому назад видели в Морневиле, превратилась если не в красавицу, то в женщину. Никто особенно не обращал на неё внимания. Отец её, недавно женившийся во второй раз, ушёл из министерства: он был теперь членом правления крупного оружейного и велосипедного предприятия. Одно из крупнейших предприятий французского рынка. Связи господина Романэ в различных отделах военного министерства теперь ему были очень полезны. Молодая госпожа Романэ вела весьма светский образ жизни. Она любила охоту, ездила верхом и получила в Трувиле первый приз за купальный костюм.

Юдифь протягивала Катерине бокал шампанского, а Поль Ионгенс, держа блюдо с сандвичами, шутил, что они избегают мужчин, как вдруг бокал опрокинулся. Юдифь стало дурно. Волнение. Гости бросились к ней. «Оставьте меня!» Юдифь отстранила всех. У неё ещё было удивлённое лицо человека, который видел собственную смерть. Она не упала на пол, — её удержали стол с буфетом и Поль.

Она осталась вдвоём с Катериной в комнате Марты. Откинувшись на подушки постели, она вдруг посмотрела на чужую женщину глазами, в которых чувствовалось желание исповедаться. Катерину как будто ударили по сердцу.

— Я в положении, — сказала Юдифь.

Она разгадала Катерину. Союзница. Да, конечно, от Пьера Лефрансуа. Такая нелепость. Просто она была одинока, и он так хорошо целовал. Круглый дурак. Нет. она не собиралась связать с ним свою жизнь. Ужас! И потом вдруг это…

Пьер… Всё-таки, когда она думает о том, что его больше не будет с ней, она чувствует холод во всём теле. Она его презирала, но он был ей необходим, она была отравлена им. И потом — ребёнок. Ей совершенно безразлично, что будут говорить. Отец ей не помогает. Она работает, но зарабатывает пустяки… Не хочет она этого ребёнка. Ей двадцать два года; и жизнь как будто уже кончена. На третьем месяце, если она не ошибается.

Катерина и Юдифь чувствовали себя сообщницами. Катерина подарила своей новой подруге — «Единственный и его достояние» Штирнера и книгу под названием «Мальтузианство и материнство». Они встречались на Монпарнасе, где у Юдифь были знакомые художники. Колено Катерины всё ещё болело.

Катерина вспомнила, что она у Либертада встречалась с одним студентом-медиком и что он помог жене одного товарища отделаться от нежеланного ребёнка. Она с трудом разыскала бывших друзей наборщика. Они снимали теперь помещение в Роменвиле, где они собирались, как когда-то на улице Шевалье-де-ла-Барр. Тут же находилась редакция «Анархии».

Катерина встретила там новых людей. Они отнеслись к ней с подозрением, неизвестно почему. Никто не знал, куда девался эскулап. Буржуем стал. Дали ей всё-таки какой-то адрес. В саду было хорошо, конец весны. Катерина со странным волнением смотрела на этих славных парней, у которых, как и у неё, свои нелады с жизнью и убеждениями. Люди, такие непохожие на тех, с которыми она теперь проводила остаток своих дней. Ей было немного стыдно. Типографы, бывшие рабочие, портные, механики, столяры, интеллигенты.

Тут, среди пригородных кустиков, под звуки выстрелов из винтовки — подруга одного из товарищей стреляла в цель — она почувствовала, что её мучает совесть за то, что она от них отдалилась. Эти люди продолжали свою странную борьбу. Из дома доносился шум печатного станка. К робкому запаху сирени примешивался запах краски и влажной бумаги. Молодой парень, — он служил в мелочной лавке или что-то в этом роде, все уже давно забыли, чем он занимается, — во все глаза смотрел на Катерину. Щуплый, волосы, с пробором посередине, длинные по бокам, свисают прядью на лоб. Она его никогда не видела, новенький, мальчик ещё. Странно, Катерине чудилось, что он замечает, как ей не по себе. Она и сама не знала, что с ней такое. Глаза юноши, казалось, понимали.

Она вполголоса разговаривала с одним из бывших адъютантов Либертада. Очевидно, о ней сохранились не такие уж плохие воспоминания. Она теперь вращается в другом обществе, но ведь вы же знаете, у анархистов нет классовых предрассудков. Катерина думала при этом не без горечи о некоторых более или менее знакомых ей кругах социалистов. Ей дали адрес, который она просила: где-то на улице Лепик. Колено продолжало болеть.

Вдруг у неё потемнело в глазах. Её бросило в жар. Туман. Кашель трясёт, сгибает её, и рот наполняется, наводняется влагой. Её пальцы бессознательно шарят по сумке, никак не открыть, она ищет платок. Рот полон. На неё смотрят.

Мальчик с пробором посередине бросается к ней. И верно: она шатается. Она хочет что-то сказать. Что это течёт по губам? Рука её угадывает кровь. Она чувствует, что теряет сознание.

Она приходит в себя в доме, на кровати, в маленькой комнате; около неё молодая женщина, она качает головой. Кофточка Катерины испорчена, вся в крови. Новенький тоже здесь. Он всё ещё смотрит на неё.

— Это в первый раз? Не отвечайте. Только глазами. Потому что я знаю, у меня то же самое. Надо молчать, чтобы не растрясло. Уже было? Так же сильно? Нет? Нет? Вы показывались докторам?