Чтение онлайн

Было что-то удивительно мягкое и родное в голосе мальчика. Она чувствует себя очень слабой. Всё кружится. Это, должно быть, было очень сильно… очень. Теперь у неё влажные глаза, слёзы. Мальчик опять заговорил:

— Ну, не надо плакать! У меня это было три-четыре раза, уж я и не знаю. Схватило меня в Френ 31. Хорошего мало. Они не хотели класть меня в больницу. Ну и морда же у меня была, когда я вышел. Тогда меня отправили в Сен-Морис 32. Всё одно — тюрьма.

Он говорил очень быстро, точно хотел помешать ей вставить слово. Она поняла, что он боится, как бы у неё опять не началось, и что он не хочет, чтоб она шевелилась, даже шевелила языком. Он был некрасивый; но очень милый.

Она пролежала два часа, и её отпустили. Возвращение было не особенно приятное. К счастью, госпожи Симонидзе не было дома. Катерина боялась, что мать начнёт её спрашивать, что это за пятна у неё на кофточке. Она успела переодеться.

Врач с улицы Лепик жил в трёх тёмных комнатах. Одна была отведена под гинекологический кабинет. Всё это было не очень опрятно. На покрытой плюшем каминной доске бронзовый «Давид, побеждающий Голиафа», потерял саблю, которую он собирался вложить в ножны. Но пакетик ваты у его ног напоминал о медицинском назначении помещения.

Женщина, одетая сестрой, открыла им дверь и провела Катерину и Юдифь в кабинет. С доктором она вела себя довольно фамильярно. Доктор Плантэ был толстенький человечек с нервными руками и грязной бородкой. Как только Катерина сказала, кто её прислал, он сейчас же оставил официальный докторский тон и заговорил с пациентками на «ты». Не было никаких сомнений: девочка беременна, и уже давно. Тянуть нельзя, чем позже, тем опаснее. Катерина кашляла, должно быть, от смущения.

Это было совсем не так просто — найти место, где Юдифь могла бы поселиться после операции. Ни на кого нельзя было положиться. Есть люди, которым доверяешь, но которых нельзя просить о таком одолжении. Всё обойдётся очень просто, так сказал врач. У Марты Юдифь не могла остановиться из-за Соланж. И потом это было неудобно — пансионеры. В конце концов порешили на том, что они снимут комнату в гостинице за кладбищем Монпарнас. Подъедут на такси, с багажом, как будто Юдифь приехала из Швейцарии. У неё есть кузина, она будет за ней ухаживать. Взволнованная, романтическая провинциалка, приехавшая в Париж, на юридический факультет.

Пока в квартире врача приготовлялись к операции, пока намазанная сестра надевала на мебель белые чехольчики, под малоубедительным предлогом гигиены, несмотря на взволнованную Юдифь, Катерина вдруг обратилась к доктору Плантэ с просьбой:

— Доктор, вы не могли бы меня выслушать?

Момент был, правда, неподходящий, но доктор ничего нс имел против — послушать немножко. Кашляните, так… вздохните. Мимоходом он поглаживал грудь больной. По привычке, не больше.

Разогнувшись, он с серьёзным лицом стал теребить бородку. Он мялся. Когда он понял, что Катерина знает, чем она больна, он выложил ей всё без обиняков:

— Каверна, и ещё какая. Я дам вам письмо к Кадиу. Прохвост, но лучший специалист по туберкулёзу костей… я был у него на практике…

Операция, как и следовало ожидать, вполне удалась. Юдифь сжимала губы, взгляд у неё был мутный, но скажите на милость! Катерина положила в сумочку визитную карточку доктора Плантэ.

Отчего у Катерины появились мысли о смерти? Может быть, этому способствовала атмосфера аборта? Она бросилась к Кадиу. Он жил в небольшом особняке на площади Малерб. На стене в холле — Ренуар, повсюду китайские безделушки. Флорентийский кабинет, с портьерами, обивками: современная исповедальня, в своём роде — совершенство.

Осмотр занял немного времени. Диагноз — тоже.

Необходима перемена воздуха. Лежать каждый день. Строгий режим. Если мадемуазель Симонидзе не хочет нажить себе всяческих гадостей… потому что отправиться на тот свет, милочка, ещё полбеды… но болезнь Потта, нарывы и всё, что полагается… и вам это угрожает. Лучше всего положить колено в лёгонький гипс, сейчас же, не откладывая. Полная неподвижность. Бациллы Коха не любят неподвижность. Конечно, правое лёгкое… Но при лежачем образе жизни… В хорошем воздухе. Хотя бы — Берк…

Профессор Кадиу так верил в целебные свойства беркского воздуха, что вложил в Берк все свои деньги. У него была там своя клиника, и он был акционером одной из гостиниц и курзала. Он всех посылал в Берк, — туберкулёзных и, в целях профилактики, остальных.

У Юдифь дело шло на поправку. Только температура что-то всё держится. Она была не в духе и в сущности жалела теперь, что избавилась от ребёнка. Катерина была возмущена.

Она готовилась к отъезду. Нет, она согласна умереть, но только не этот ужас. Берк так Берк. Она сняла через агентство маленькую виллу в три комнаты, чтобы не жить в отелях. Ей хотелось чувствовать себя как дома. Пришлось всё рассказать госпоже Симонидзе, которая вдруг принялась разыгрывать роль доброй матери: она была невыносима! Катерина спешила с отъездом. Она зашла попрощаться с Юдифь и нашла её в довольно плохом состоянии. В углу сидела молоденькая кузина, студентка-юристка, и читала «Клодину в школе». Катерина, почувствовав вдруг беспокойство, оставила ей свой адрес в Берке и тихо сказала:

— Если я вам понадоблюсь, телеграфируйте… я вернусь.

XXIII

Катерине не пришлось возвращаться. Не было больше на то причин после полученной через два дня по приезде телеграммы: Юдифь срочно пришлось положить в клинику, но она не перенесла операции. Она умерла. После телеграммы пришло длинное письмо от кузины, со страшными откровенными подробностями и всеми теми фразами, которые эта девочка привыкла слышать у себя в семье по поводу покойников и которые казались ей обязательными: «Я не могу поверить… я просыпаюсь ночью и спрашиваю себя, не сон ли это…»

Вилла Безедье, которую сняла Катерина, состояла, собственно, из двух отдельных половин. Вторая половина осталась за владельцем, господином Фирменом Безедье. Господин Безедье был когда-то крупье в курзале Остенде. Бельгиец по национальности и чувствам, он задумал в пятьдесят лет поселиться где-нибудь на побережье, поблизости от Бланкенбурга. Он любил морской воздух. Но ему случайно подвернулась в Берк-Курорте эта двойная дачка, её отдавали за гроши. Дела остаются делами, и господин Безедье перешёл границу и поселился тут с госпожой Безедье. Он сдавал половину помещения и половину сада — буксовая изгородь делила сад пополам, и господин Безедье сделал в заборе, в конце сада, вторую белую калитку. Таким образом у каждого был свой вход. Его приходящая прислуга убирала также у жильцов, и эта традиция была соблюдена и Катериной. Госпоже Безедье барышня не понравилась. Одеваться в Берке в бархат, на что это похоже!

Господин Безедье любовался своими клумбами и, наблюдая через изгородь, кто ходит к мадемуазель Симонидзе, качал головой и поджимал губы.

Несмотря на то, что нога у неё была в гипсе, Катерина гуляла, опираясь на палку, и в дюнах, на песке, быстро заводила знакомства. Случайные люди, на которых она с жаром набрасывалась, а через неделю — бросала. Но скоро у неё завелись новые знакомства: объявление о митинге привело её на собрание анархистов. В зале было человек пятьдесят, некоторые пришли из Лилля, служащие, рабочие из Берк-Города. Тема вечера мало интересовала Катерину (несмотря на то, что тема была немаловажная: право на стачки. Обсуждался вопрос о свободе личности по отношению к профсоюзной забастовке. Имеет человек или не имеет право продолжать работать?). Катерина искала здесь людей, а не идеи. Таких, которых бы не отделял от неё целый мир идей.

Странная была у Катерины потребность (несмотря на то, что она отрицала самое существование классов) говорить с рабочими, и странно в то же время было то, что она могла говорить только с рабочими-анархистами. Её связывала с ними какая-то общая культура, общий язык; и от Прудона до Ницше несколько положений, на которых они сходились.

Это лето было растревожено известием о прибытии крейсера «Пантера» в Агадир. Крупье Безедье утверждал, что немцы хотят войны. Он приветствовал непреклонную позицию президента Фальера, который объявил на банкете в Тулоне: «Бывают наследства, отказываться от которых значит низко пасть». Кстати, немцы, должно быть, насмерть перепугались: в начале сентября свыше ста тысяч демонстрировали под Берлином против войны и политики Вильгельма в Марокко. Войны избежали: да здравствует Франция!