Чтение онлайн

Похоронили её, очевидно, на бывшем Никольском кладбище. Могила, увы, не сохранилась. А вот где упокоился отец Павла Пётр Васильевич Бажев, хорошо известно, о нём поведу речь в следующей истории.

…И всего-то за 40 лет. Да, отец Павла Петровича Бажова Пётр Васильевич Бажев прожил короткую, но, несомненно, яркую жизнь. Был он из крестьян Полевской волости Екатеринбургского уезда Пермской губернии [62] , но в Полевском на момент рождения своего единственного сына не проживал. Откуда же они, предки Павла Петровича по отцовской линии? Вот что по этому поводу пишет Павел Бажов в автобиографии от 25 января 1950 года:

«Отец по сословию считался крестьянином Полевской волости Екатеринбургского же уезда, но никогда сельским хозяйством не занимался, да и не мог заниматься, так как в Сысертском заводском округе вовсе не было тогда пахотных земельных наделов. Работал отец в пудлингово-сварочных цехах в Сысерти, Северском, Верх-Сысертском и Полевском заводах. К концу своей жизни был служащим, „рухлядным припасным“ (это примерно соответствует цеховому завхозу или инструментальщику)» [63] .

Все его предки, а значит и все предки Павла Петровича по мужской линии – полевчане. В Полевской они приехали в начале XVIII века из Багарякской слободы [64] , что называется, ковать славу города-металлурга.

Итак, Бажев считался крестьянином, но им не являлся, жил в Сысерти, но был приписан к Полевскому. Подробнее об этих удивительных фактах обязательно продолжим, чуть позже. Сначала же хочется сказать о несомненных достоинствах Петра Васильевича.

По свидетельствам домочадцев, он был человеком добрым, не дрался, в запои не уходил, семью не тиранил. Скажете: так себе достоинства-то… Но «так себе» – это по современным понятиям, по меркам же XIX века Бажев именно с таким набором личных качеств считался прекрасным семьянином! И не только. Пётр был и отличным мастером-плавильщиком пудлингово-сварочного цеха, вываривал из чугуна железо. Сослуживцы считали его докой в заводском ремесле.

«– Отец-то у тебя кем?

– Мастером на сварке (ну конечно, не на электросварке!!! так называлась операция, при которой разогретые плиты железа соединялись, для увеличения веса, давлением…)» [65] .

Но профессиональная карьера сложилась не сразу, в молодости Пётр Васильевич отслужил в солдатах и во время «солдатчины» повидал много разных городов, многое понял.

Пётр Васильевич любил правду, спину ни перед кем не гнул, да ещё был остёр на язык. По свидетельству всех домашних, слово, зачастую неприличного, а то и оскорбительного свойства, всегда было у него наготове. Он мог так высмеять заводское начальство, что те были готовы сквозь землю провалиться. Здесь так и хочется предположить, что острое владение словом у Павла было врождённое, от отца. Действительно, в народе Бажева-старшего так и звали – «Сверло». Его перчёные фразы в спорах с начальством гуляли потом притчами по всей Сысерти. Понятно, что начальство его не жаловало. После «эскапад» острослова Петра регулярно увольняли с работы.

«– Ты что не собираешься? Расцвело уж!

– Ладно, без сборов. Отдохнём.

– Что ты! Отказали?

– Объявил вчера надзиратель – к расчёту!

Мать готова заплакать. Отец утешает.

– Найдём что-нибудь. Не клином свет сошелся. На Абаканские (бывшие Кольчугинские железоделательные заводы в Минусинском округе. – А. Ф.) вон которые едут.

Перед этими неведомыми Абаканскими мать окончательно теряется. Краснеет нос, морщатся щеки и выступают крупные градины – слёзы. Старается сдержаться, но не может. Отец вскакивает с табурета и быстро подходит к „опечку“, где у него всегда стояла корневая чашечка с махоркой. Торопливо набивая трубку, сдержанно бросает:

– Не реви – не умерли!

Мать, отвернувшись к залавку, начинает всхлипывать. Я реву. Отец раздраженно машет рукой и с криком: „Взяло! Поживи вот с такими!“ – захлопывает за собою дверь. Вмешивается бабушка. Она ворчит на мать, на отца, на заводское начальство и тоже усиленно трет глаза, когда доходит до Абаканских» [66] .

Так что, несмотря на золотые руки отца, жить семье приходилось и в нужде. Вот тут, кстати, пригождались золотые руки матери, её мастерство плетения кружев. Это был дополнительный заработок в сложные периоды. Но, несмотря на всё, семья была дружная.

«Днем приходят соседки „посудачить“. Винят больше отца.

– И когда угомонится человек?

– Мне Михаил когда ещё говорил – непременно откажут твоему-то.

– Вон в кричном он Балаболку-то осадил: хоть стой, хоть падай!

Начинают припоминать отцовские остроты, но они так круто посолены, что передают их женщины только „на ушко“. Мать обыкновенно заступается за отца и, кажется, делает это не только „от людей“, но вполне искренно. Она даже горячится, что так редко бывает при ее ровном, спокойном характере. Вечером приходит отец. Красные воспалённые глаза показывают, что выпито немало. Однако на ногах держится твёрдо, говорит громко, уверенно. Удивляется „тем дуракам, которые сидят в Сысерти, как пришитые“.

Уедем, и дело с концом! На Абакане, небось, не по-нашему. Чуть кто зазнался, сейчас приструнят. А у нас что? Попетан изъезжается, Балаболка крутит, и Царь ехидствует. А ты не моги слова сказать. Терпи – потому у тебя тут пуп резан. Найдём место. Вон там как живут!

Отцу не противоречат, по опыту знают, что хорошего ничего из этого не выйдет. Мне – малышу – отцовские планы кажутся заманчивыми, и я засыпаю с думой о далёком крае, где всё не по-нашему. Утром тяжёлое раздумье – как быть? Оставить домишко, покос, огород! Кому продать? А вдруг на Абакане не лучше Сысерти? Бабушка и мать, конечно, против Абакана. Отец сдаёт: „Надо поискать где поближе“. „Поближе“ – значит, к Белоносихе, на спичечный завод. Но туда редко удавалось поступить. Обыкновенно там было переполнено рабочими, и работали они задаром. На мельницах тоже ничего не было. Оставалось „пытать счастья“ в „городе“ (так безыменно звался Екатеринбург)» [67] .

Однако, по воспоминаниям Павла Петровича, его отцом, видимо, дорожили за работоспособность и ряд ценных навыков по пудлингово-сварочному цеху. Его лишь «выдерживали» и «проветривали» (проще сказать, временно отстраняли от работы).

Отец и мать горячо любили единственного сына, старались, чтобы детство его было более радостным, чем у них. Пашина бабушка Авдотья Петровна даже звала Петра Васильевича «потаковщиком» – потакает, дескать, ребёнку.

Сыну Пётр Васильевич, конечно, как каждый родитель, желал лучшей доли. Однако все мы знаем, что одного желания порой недостаточно, нужно проявлять решительность! Пётр Васильевич её и проявил. По совету директора земской школы в Сысерти Александра Машукова и его екатеринбургского приятеля Николая Смородинцева (который впоследствии на долгие годы станет Павлу Бажову настоящим другом) он, вопреки мнению своей матери, отправил отпрыска на учёбу в далёкий Екатеринбург, что, конечно, стало отправной точкой взлёта будущего литератора.

«– Ты, Егорша (в семейном кругу сына Павла называли Егоршей. – А. Ф.), в городе-то с оглядкой действуй. На городской штиль живут. Вроде постоялого двора тут у них. Без спросу полешко построгаться не возьмёшь. Разговор может выйти. Ты и остерегайся, – и после этого утешил: – По снегу-то мать либо оба приедем…

Дальше оставалось позавидовать Чалку (конь в хозяйстве Бажевых. – А. Ф.), который с заметным оживлением направился домой» [68] .

К концу жизни Пётр Васильевич много болел. Отказывала печень. В цехе работать уже не мог, но был принят «рухлядным припасным».

Пётр Бажев скончался в 1898 году, прожив всего 40 лет.

«Сентябрь 1899 года и считаю началом своего трудового стажа, – пишет Павел Бажов, – хотя в действительности работу по найму начал раньше. Отец мой умер, когда я был ещё в четвёртом классе семинарии. Последние три года (отец болел почти год) мне пришлось зарабатывать на содержание и учёбу, а также помогать матери, у которой к тому времени сильно испортилось зрение. Работа была разная. Чаще всего, конечно, репетиторство, мелкий репортаж в пермских газетах, корректура, обработка статистических материалов…» [69]