Чтение онлайн

Даже не разделяя массовых пацифистских иллюзий периода первой чеченской кампании, не веря в возможность ухода центральной России с территории террористического свободолюбия, каковой была Чечня в 1994-м, все равно приходится признать три печальных обстоятельства.

Во-первых, к той войне Россия была решительно не подготовлена; политическое руководство страны непоправимо поспешило, допустило фальстарт.

Во-вторых, этот фальстарт только потому и стал возможен, что ложный пафос державности подменил собою спокойный дух созидания единой гражданской нации с общей шкалой ценностей. В известном смысле ужас первой чеченской кампании стал кровавой расплатой за демократическое словоблудие второй половины 80-х.

В-третьих, и в-главных, как только страна увязла в Чечне, поиск этих самых базовых ценностей, даже на пародийном уровне — а подать сюда национальную идею! — окончательно прекратился. Когда ты неудачно воюешь и при этом не успел до начала боевых действий создать управляемое государство, то есть тотально зависишь от внутреннего расклада, — ты обречен забыть о каких бы то ни было серьезных политических целях и задачах. Остается одно: бесконечно лавировать, сталкивая врагов лбами, поочередно вступая во временные коалиции то с одними, то с другими. В этом смысле ситуация 1995–1996 годов была даже хуже ситуации 1993-го; там шла политическая борьба не на жизнь, а на смерть — здесь все напоминало политический базар. Мы вам это, вы нам то… Выживание правящей элиты стало фактором и смыслом текущей политики. Слоганы президентских выборов 1996-го — «Голосуй или проиграешь», «Голосуй сердцем» — предельно точно характеризуют эпоху со всем ее политическим иррационализмом и утратой каких бы то ни было ориентиров, кроме непосредственного удержания власти как таковой.

Тут, впрочем, необходима существенная оговорка. Ставя знак равенства между собой и демократическим будущим России, отождествляя собственное политическое выживание с шансом на дальнейшее развитие страны, Ельцин по-своему был прав. Даже проигрывая на чеченском фронте, даже унижаясь перед разнородными кланами, даже утрачивая подчас способность ясно мыслить, он все равно оставался в тот момент последним и единственным гарантом нашей политической и экономической свободы. Ни одного сколько-нибудь реального, избираемого кандидата от демократических сил, тогда не было; грозного Чубайса ненавидели, капризного Явлинского презирали, номенклатурному Черномырдину не симпатизировали. Кто в этом виноват — вопрос академический. Было — так. И только это имело значение.

Когда сейчас самые разные участники тогдашнего выборного процесса, от Евгения Киселева до Леонида Невзлина, говорят, что нельзя им было поддерживать больного и непопулярного Ельцина, что уж лучше бы Зюганов победил, они либо лукавят, либо сместили в своей памяти пропорции исторической «картинки». Представим себе на секунду выигрыш Зюганова в 1996-м. Паническое бегство капиталов. Принцип «домино», обваливающий хрупкую экономическую систему. Неизбежное в таких обстоятельствах тотальное закручивание гаек… не дай бог.

Одно тут несомненная правда. Выборы 1996 года подвели черту под очередным этапом нашего мучительного движения то ли вперед, то ли назад, то ли вверх по лестнице, ведущей вниз. После 1991-го ближайшие цели затмили собою уровень базовых ценностей, вершина и сердцевина процесса поменялись местами. Теперь, летом 1996-го, ближайшие цели тоже померкли и сместились на обочину; технологии удержания власти не просто обрели повышенный статус, но превратились в центр и смысл российской политики. Верх оказался внизу, низ — наверху.

Мы думали, дно достигнуто; не тут-то было.

В конце 1996-го, в 1997-м и первой половине 1998-го страна жила сравнительно непринужденно и отдыхала от бесконечной череды потрясений предшествующих лет. А на самом деле положение подспудно, но неуклонно ухудшалось; в соответствии с каким-то мистическим графиком Россия раз в год аккуратно обваливалась еще на один уровень вниз. Так было в 1996-м, после подписания неизбежной Хасавюртовской капитуляции, позволившей чеченцам подготовиться к следующей войне. И в 1997-м, после череды залоговых аукционов, которые стали явной и грубой расплатой с олигархами за помощь на выборах. И в 1998-м, после августовского кризиса, который был прежде всего следствием мировых экономических процессов, но в глазах населения предстал прямым порождением российского государства, результатом его наперсточнической политики, мавродиальной игры в пирамиду ГКО…

В результате к парламентским выборам 1999 года мы не пришли; мы до них в буквальном смысле слова доползли. А от них зависело слишком многое. В первый — и на долгие годы вперед — последний раз именно на парламентских выборах решалась судьба страны и судьба следующего президентства. В экономических элитах считалось, что вопрос решен; побеждает «Отечество». То есть Примаков вскоре становится президентом, а Лужков — премьером. Страна идет по пути муниципального социализма, утверждается народный капитализм имени московских бюрократических кланов, реализуется примаковское обещание массовых посадок за хозяйственные преступления…

Зря Примаков это вслух пообещал. Потому что он отрезал Борису Абрамовичу Березовскому путь к отступлению. А когда Борису Абрамовичу было нечего терять, он начинал творить чудеса.

На сей раз многофигурная композиция из разнообразных политических технологий, аккуратно выстроенная Чубайсом на президентских выборах 1996-го, была решительным жестом сброшена со стола. Из всех технологий осталась одна, частный случай от частного случая: телевизионный пиар. Политика была в одночасье отключена от реальности, будто ее вынули из розетки, и перекоммутирована в телеэкран. Роман Пелевина «Generation „П“», мягко скажем, не шедевр, но его грубо сколоченный сюжет публицистически точно описывает тогдашнее положение вещей: жизнь и телевидение перепутываются, и в конце концов все вылетает в телевизионную дыру…

Выборы происходили не в городах и деревнях, решения готовились не в предвыборных штабах; всем правила телевизионная картинка. «Гусинское» НТВ честно отрабатывало государственные кредиты, выбитые для него Примаковым; того же Лужкова с Примаковым постоянно демонстрировали по ТВЦ. Но площадное политическое шоу, придуманное Березовским для Сергея Доренко, оказалось сильнее, эффективнее и победительнее всех этих интеллигентских разговоров о будущей хорошей жизни. Черная клоунада, разыгранная в эфире ОРТ, наркотически подействовала на мозги избирателей; примаковское «Отечество», которое заранее делило портфели в будущей Думе и прикидывало, кто кем станет в 2000-м, когда проложит себе дорожку в Кремль, неожиданно проиграло. Кто помнит выволочку, устроенную уставшим и обиженным стариком Примаковым в прямом эфире НТВ при подведении итогов народного голосования, не забудет эту роскошную сцену никогда.

Тотально подчиненное задачам пиара, не транслирующее и тем более не формирующее никаких ценностных представлений, не обслуживающее хотя бы ближайшие цели, российское телевидение образца 1999 года стало эрзац-политикой. А это значило, что дно пробито, что процесс тотального спуска и катастрофического сужения политического поля продолжается. В 1992-м с верхнего уровня мы спустились на средний, подменили ближайшими целями долгосрочные ценности; в 1996-м со среднего переместились на нижний; теперь от нижнего взяли часть и выдали ее за целое. Русский пиар, бессмысленный и беспощадный, самодостаточный и самопоглощенный, заместил собой весь политический процесс, все его иерархические уровни.

На этом фоне и появился Путин.

Как то и было задумано Березовским, ВВП вошел в политику неспешно, вразвалочку. Тем более спокойный, чем истеричнее и нервознее становилась страна; тем более отрешенный и не вовлеченный в мелкие дрязги, чем активнее забрызгивал эфир грязью г-н Доренко. Появляясь на публике, немигающе глядя в экран, Путин выступал подчеркнуто бессодержательно; от любых деклараций уклонялся; в книжке «От первого лица», написанной двумя самыми яркими и дотошными журналистами эпохи Андреем Колесниковым и Натальей Геворкян, ухитрился ровным счетом ничего не сказать о себе и своих воззрениях на экономику, политику, историю. Он не хотел никого отталкивать, никого напрягать; все флаги в гости к нам — такой была его предвыборная стратегия. Тем не менее его фигуру с самого начала окружали шлейфы чужих ожиданий. Массовых: верните нам уверенность, дайте почувствовать государственную защиту от врага, пошлите сгусток патриотической энергии. Элитарных: введите экономику в либерально-рыночные рамки, освободите ее от беспредела, выведите из тени, но не возвращайте в социализм.