Чтение онлайн

Стилизация обернулась реальной реставрацией. Пиар, подменивший собою политику, в конце концов и стал — политикой.

И тут начались перемены. Все того же, символического свойства. Исчерпав запас эмоционального покоя, таившийся в знаках советского прошлого, нуждаясь в знаковом оправдании и поддержании инструментов вертикального управления, не найдя при этом объединительных начал в себе и вокруг себя, властная элита решила погрузить общенациональную память в еще более далекое прошлое. И незаметно от игры в мифологию советской империи перешла к игре в мифологию империи — российской. Для этого в пиаровский образ страны и мира были добавлены своеобразные фильтры, способные гасить красный цвет, не различать его; одновременно была усилена контрастность белого. Странный симбиоз имперского и советского, чекистского и рыночного, православного и акционерного — вдруг начал слегка менять пропорции и был спроецирован на тысячелетнюю российскую историю, сгустившись в новый общенациональный праздник, 4 Ноября.

С точки зрения тактической решение единственно верное; страна была незаметно переключена с одного ноябрьского торжества на другое. Мирно, тихо, без демонстраций и потрясений, красный день революционного календаря уступил место дню — белому. В 2000-м старый советский гимн на новые русские слова был подарен электорату, ностальгирующему по прежним временам; в 2005-м советский пласт истории был подвергнут аккуратной редукции, она же резекция, и началась медленная подготовка к захоронению ленинской мумии. Что, видимо, произойдет к концу второго путинского срока; и слава богу, и спасибо Путину.

С точки зрения содержательной все куда сложнее. Дело не только в том, что по какой-то закономерной случайности именно 4 ноября ничего в русской истории не происходило [1] ; дело в том, что решительно непонятно, каким именно образом события XVII века мифологически связаны с днем сегодняшним. Как кровавое 7 ноября было связано со всей советской историей — ясно; как выход из Смуты идеологически обосновывал право династии Романовых на царство — тоже; но как народное ополчение князя Пожарского и мещанина Минина, изгнание из Китай-города кучки обанкротившихся поляков и части малороссийских казаков (серьезные столкновения со шведами были еще впереди) соотносится с политической жизнью нынешней России? С метафорами «суверенной демократии», «внешнего управления» и «натовских плацдармов» по всему периметру российских границ — да, соотносится вполне. С навязчивым желанием объявить годы мучительно-грандиозных преобразований России, 90-е, смутным временем — тоже. Но как — с ролью свободной страны в свободном мире, страны патриотической и либеральной, участвующей в глобальных процессах, но сохраняющей самобытность; России, претендующей на серьезные позиции в клубе самых развитых стран и участвующей в борьбе с мировым террором? Никак.

Зато этот новый старый праздник соотносится с новой стратегией движения вперед, которая у властной элиты все-таки начала появляться. Описать эту стратегию можно так. Мы в относительно враждебном окружении; единственный язык, который понимает мир, — язык силы; стало быть, Россия должна стать предельно сильной в экономическом и военном отношении. За счет чего? За счет сырьевого ресурса, — хватит этого стесняться. Характер внутренней политики при том не так уж и важен, он вторичен и насквозь инструментален. Россия — страна не либеральная и не тоталитарная, не свободная, но и не порабощающая; она даже не патриотическая. Главный ее признак, главное ее качество — успешность. А либерализм и патриотизм, авторитаризм и патернализм всего лишь способы достижения успеха. Сегодня один, завтра другой. Главный же секрет успеха, его ядро — выход на глобальный рынок в качестве ключевой газово-нефтяной державы, умело конвертирующей сырьевые деньги в наукоемкие технологии и социальные программы. «Газпром» должен стать крупнейшей компанией сначала Европы, а потом и мира; управлять этой компанией все равно что управлять страной в целом. Поэтому совсем необязательно менять конституцию, вводить третий президентский срок; достаточно перевести к 2008 году рычаги управления из Кремля в головной офис «Газпрома» на улице Наметкина в Москве.

А чтобы процессу управления никто не мешал, следует вернуть под государственный контроль ключевые холдинги, некогда приватизированные на льготных условиях, а теперь, после многократного роста капитализации, льготно же выкупаемые у собственников. Лет через двадцать, когда определится костяк новых элит, выявятся и устоятся те 200300 семей, которые будут готовы контролировать ЗАО «Россия», станут новой аристократией, эти огосударствленные предприятия можно будет повторно приватизировать. Опять льготно.

Имперский флер призван всего лишь окутать и прикрыть жесткую борьбу за долгосрочную власть и передел страны. Но мы уже знаем, что знаки в политике имеют значения; тактический постмодернизм оборачивается грубым реализмом политической жизни. В ближайшие годы мы будем с интересом наблюдать, как пустые оболочки имперских символов начнут наполняться практическими действиями; как вслед за этими действиями будет меняться конфигурация самой политики. А поскольку «империя» — понятие еще более расплывчатое, чем «советская цивилизация», то и реставрации «империи» не будет. Будет — безвкусный имперский новодел, имитация старины, политический аналог художественного творчества Зураба Константиновича Церетели. Обернется ли он реакцией, которая обычно следует за реставрацией, — посмотрим; но обычно такие имитационные проекты долгосрочными и устойчивыми не бывают.

Тут опасно быть ригористом и сваливать всю вину за происходящее на кремлевские вершки. Если бы свободолюбивая советская интеллигенция использовала великий шанс конца 1980-х; если бы демократические «корешки» не деградировали на протяжении второй половины 1990-х и начала 2000-х; если бы либералы и правые умели искать и менять лидеров, не презирали бы то самое молчаливое большинство, на равнодушие и жажду обывательского сна которого опирается нынешний режим; если бы профессиональные свободолюбцы не ставили невыполнимые и отторгаемые нацией революционные цели, — не было бы всего, что мы сейчас наблюдаем. Даже те люди, которые руководят страной сейчас (и пользуются более чем реальной поддержкой населения), неизбежно вели бы себя иначе; по-другому думали бы, по-другому действовали и принимали бы в поворотные моменты новейшей истории другие решения. Но если праздник 4 ноября чему и учит на самом деле, так это тому, что победу в тяжких обстоятельствах гарантирует лишь общенациональное единство, одушевление общей волей, готовность забыть о местнических, денежных и иных прочих разделениях перед лицом высших ценностей своей земли. Нельзя отдать жизнь за интересы кланов, если ты в эти кланы не входишь; но можно отдать свою отдельную жизнь за великий общий смысл. А вот со смыслами у нас дела обстоят все хуже.

Нельзя сказать, что никто в правящих элитах этим не озабочен; недаром в феврале 2006-го книжку молодого политолога Алексея Чадаева «Путин: его идеология» представлял в офисе «Единой России» лично Владислав Сурков. И в телевизионном интервью по этому поводу (что само по себе невероятно, — Сурков всегда подчеркнуто избегал публичности) сказал: «Чадаеву удалось сформулировать три базовых принципа путинской политики. Демократия как способ реализации человеческой свободы. Государственный суверенитет как способ обеспечить свободу нации. И качество жизни как житейское измерение все той же свободы». Против свободы возражать трудно: если эта идея станет одной из базовых ценностей новой России, у нас и впрямь есть шанс вписаться в общемировое будущее на самостоятельных правах. Особенно если на принцип политической свободы, как на незыблемый стержень, нанижутся идеи суверенной личности и общероссийской солидарности; появится «ценностей незыблемая скала». Но, во-первых, политическая практика последних лет с идеалом свободы как-то плохо сочетается. Равно как с уважением к личности. Во-вторых, вслушаемся. Демократия — способ. Суверенитет — способ… Технологический подход во всем, даже в определении политических целей. И это не вина Суркова. Он именно политический технолог, причем на сегодняшний день — лучший в стране. Такова его профессия, таков его взгляд на мир. Не его обязанность формулировать цели; его работа — обеспечивать способы их достижения. Если же ясные перспективы не предложены высшей властью, и тактик вынужден сам себе придумывать стратегию, а образованная часть общества лишена возможности вести открытую дискуссию о наших общенациональных ценностях, — тогда беда.

Удивительно ли, что в газовые 2000-е, как в нефтяные 1970-е, развлечение стало единственной общей повесткой дня для нашей разнородной, противоречивой, живущей в разных пространствах и даже эпохах страны? Спросим сами себя: что смотрят наши сограждане? На что есть массовая реакция? На юмористические программы для бедных и программы, пародирующие аналитику, — для богатых. А в каких информационных точках сходится интерес Камчатки и Якутска, Москвы и Перми, Екатеринбурга и Ямала? Только в точке катастрофизма; если начинает заваливаться монетизация — это обсуждает вся страна; но что обсуждает страна, когда все относительно спокойно? Погоду и хохму. А всерьез — только про свое, региональное. Она внутренне расползается, раскалывается, обособляется. Пока есть немереные нефтегазовые деньги, эту пустоту можно заполнять ими. А ну как кончатся? Тогда что? Повторение позднесоветского сценария? Распад на фоне декларируемого единства?

Нам скажут: нет сейчас в обществе запроса на поиск базовых ценностей. Есть — на хлеб и зрелища. Это не до конца верно; потаенный и уже почти болезненный (идеи, загнанные в подсознание, мутятся) запрос на сколько-нибудь ценностную политику есть, иначе грубо и наспех сколоченная «Родина» не получила бы на последних парламентских выборах свои неожиданные проценты. Но ладно, допустим, что и впрямь нет. Следует ли из этого, что формированием запроса не надо заниматься? Ничуть. Большая политика — как большой бизнес; здесь вопрос о будущем подчас важнее вопроса о настоящем.

Были в 70-е годы на мировом рынке две крупные компании. Одна называлась «Ксерокс», другая «Нокиа». «Ксерокс» держал под своим контролем ключевое направление высокотехнологичной промышленности; «Нокиа» производила отличные шины и болотные сапоги. В какой-то момент акционеры «Ксерокса» решили не тратиться на вложения в завтрашние телекоммуникации — спроса нет. «Нокиа» избыток «резиновых» денег потратила на эти рискованные инвестиции, попыталась сформировать спрос.

Где теперь «Нокиа»? И где — «Ксерокс»?