Чтение онлайн

Точно так же Писарев вел себя и с господами из Петербургского университета, к которым был приставлен в то время. Он настолько вдохновенно вписался в атмосферу самого известного столичного политического кружка, руководимого слишком либеральным чиновником из Министерства канцлера Нессельроде, что вскоре стал там желанным гостем и другом многих из его членов. И никто из этих высокопарных борцов за гражданские права даже не подозревал, что молодой провинциал, вольнослушатель на историко-философском факультете, станет тем зловещим ядом, который отравит отношения между ними и в конечном итоге приведет к расправе над кружковцами.

Писарев умел тонко, словно между делом, внести сомнения в души своих «друзей». Он хорошо изучил их психологию и знал, что, в сущности, все они — люди глубоко порядочные и не станут перепроверять дошедшие до них слова, его слова, но переданные по такой длинной цепочке наушничанья, что установить источник происхождения сплетни просто невозможно. Разумеется, Писарев выполнял и роль обычного шпиона — слушал и передавал по начальству, что говорят в кружке, о чем думают, какие действия намерены предпринять. Но его главным развлечением было подтачивание обстановки изнутри, ибо он знал, уже понял, увидел результат своими собственными глазами — ничто, никакие репрессии или уговоры не достигнут того, что может сделать одна маленькая клевета.

А если их, этих «клевет», будет значительно больше?! Если на каждого станет приходиться по десятку болезненных душевных заноз, которые не проходят со временем, а, наоборот, прорастают зернами взаимного недоверия? Тогда заколосившееся из них поле окажется способным заслонить бывших товарищей друг от друга и непреодолимой пропастью лечь между ними и их прежними идеалами.

И сильнее всего душу игрока Писарева грели удовлетворенные наблюдения за тем, как споры о крепостном праве, свободе печати и гласном суде отступили на второй план, а обсуждения и встречи превратились в интеллигентские перебранки людей, подозревающих друг друга во всех смертных грехах: в симпатии к чужой жене, с которой произошла случайная встреча за границей на водах, в переманивании студентов, в подтасовке экзаменов и, наконец, в нечестной игре и доносах.

Писарев просто отводил душу, видя, как распался его первый кружок, поскольку все его участники окончательно перессорились между собою. Потом по рекомендации одного из бывших «товарищей» по кружковому братству он был представлен в круг следующий. Но апогеем его деятельности стал тот самый, которым руководил чиновник из Министерства иностранных дел. Он был горячим сторонником деятельных преобразований в обществе, почитателем господ Герцена и Белинского и пропагандистом знаменитого письма последнего. В этом послании Белинский яростно спорил с жившим в Италии писателем Гоголем, автором бессмертного романа «Мертвые души», о невозможности для России отказаться от самодержавной формы правления, нуждающейся в усовершенствовании и поддержке, но никак не в свержении и осуждении.

Выданных Писаревым господ-кружковцев не стали предавать публичной казни, а сослали на каторгу. Для Писарева инсценировали побег во время ареста, когда жандармы накрыли всех сторонников господина Петрашевского, и отправили в командировку за границу, где он одно время сопровождал повсюду месье Бакунина. Бакунин, сын мелкопоместного дворянина из Тверской губернии, уже несколько лет назад был лишен всех российских прав и заочно приговорен к каторге за свои воззрения. Он призывал к свержению любой власти с оружием в руках и всегда искал повод применить на практике свои карательные наклонности.

Писарев был знаком с господином Бакуниным еще по Петербургу, входил и в его кружок, но свою работу в нем посчитал недоразумением и бесполезной тратой времени. Кружок развалился и без его помощи, когда Бакунин, отличавшийся огромным себялюбием и неисправимой гордыней, вызвал на дуэль своего давнего друга и товарища по кружку господина Каткова, после чего вынужден был бежать в Германию, и уже безвозвратно.

Бакунин интересовал начальство Писарева, прежде всего, из-за своих связей с поляками. Однако революционное брожение во Франции на какое-то время переместило центр профессиональных интересов руководства капитана, и Писарев приехал в Париж, где негласно был подчинен ведомству Киселева, что означало для него повышение. Хотя на первых порах Писарев вынужден был делать в столице Франции то же, что и в столице России. Европа в целом потрясла его воображение настолько, что Писарев впервые стал серьезно задумываться о невозвращении.

Теперь-то он понимал, почему этот город и эта жизнь манили к себе русских, как магнит, и привораживали буквально всех — от родовитых дворян до высоколобых разночинцев. Писарев застал Париж и светское общество в самый разгар их цветения при Луи-Филиппе. Отверженный в силу своей профессии на родине, где он никогда не был завсегдатаем богатых салонов, и вынужденный вращаться в кругу «библиотечных крыс» из университета и чиновничьих кабинетов, во Франции Писарев получил приказ надзирать за русскими, принятыми в высшем парижском свете или что-то около того.

В его обязанности входило наблюдение за дворянами, попавшими во Франции под влияние католической церкви. Таких, как удалось выяснить Писареву, было немало и среди влиятельных и богатых дам, и даже среди сотрудников Министерства иностранных дел. Тут была, к примеру, жившая в Сен-Жерменском предместье госпожа Софья Петровна Свечина, чей салон считался центром обновленного католицизма и куда частенько во время своих командировок в Париж заглядывал весьма известный дипломат граф Павел Петрович Убри, тоже замеченный в симпатиях к иной вере.

Писарев обожал салоны и светскую жизнь и не хотел расставаться со службой, приносившей ему не только карьерный рост, но и огромное чисто человеческое удовольствие. И когда грянула революция, и прежний рай рассыпался в одночасье, как карточный домик, Писарев пришел в ужас, вполне отчетливо осознавая, что теперь ему придется вернуться туда, с чего он начинал, — в кружки, которые в Париже именовались более высокопарным словом «клубы», и куда зачастило большинство проживавших за границей русских либералов.

И поэтому, когда граф Киселев предложил ему выполнить важное государственное поручение, успешное выполнение которого может существенно продвинуть его по служебной лестнице, Писарев немедленно согласился. Поручение проходило по ведомству Министерства иностранных дел, а не III Отделения, а значит, в случае благополучного его исхода Писарев мог рассчитывать на перевод в этот круг блестящих особ и большой политики.

Но позже выяснилось, что его работа состоит в том, чтобы сопровождать министерского сотрудника, помощника Киселева, и нести за ним саквояж с неизвестным Писареву содержимым. За саквояж, как ему было наистрожайше сказано, Писарев отвечал головой. Конечно, дело оказалось совсем не такое, на какое он рассчитывал, и миссия отправлялась не в другое европейское государство, а в соседний квартал. Но, взяв себя в руки, Писарев все же рассудил, что это, наверное, лишь начало, и был готов даже такое незначительное поручение выполнить с максимальной ответственностью. А там, глядишь, его приставили бы и к более серьезному заданию.

Однако хорошее настроение улетучилось сразу, едва Писарев увидел чиновника, которого должен был сопровождать. Им оказался памятный ему барон Корф, заносчивый дуэлянт, который не только потрепал ему нервы во время своей отсидки в крепости, но и нанес оскорбление, публично ударив при их случайной встрече на одной из улиц Петербурга. Конечно, тогда Писарев и мечтать не мог, чтобы отомстить выскочке-барону, но теперь мысль о мести немедленно зародилась в нем.

Нет, у него не было никакого конкретного плана, когда они с Корфом отправились на ту встречу в трактире. Писарев видел, что барон узнал его, но виду не подал. Писарев помнил, что прежде Корф считался неплохим игроком, а значит, не стоило рассчитывать на то, что он тотчас выдаст свое отношение к сопровождающему. И в действительности это было Писареву на руку — давало фору во времени, чтобы затеять интригу, от которой Корф пошатнется, а быть может, навсегда распростится с карьерой и семьей.